У Елены Михайловны — женщины неглупой и талантливой — есть несносная манера поддакивать. Что бы ей ни сказали, она вслед за этим тотчас повторяет сказанное собеседником, немного варьируя его фразеологию, и при этом присовокупляет поговорки, иллюстрирующие всю реплику: «Не было ни гроша, да вдруг алтын», «Куда рак с клешней, туда и конь с копытом» и т. д.
Здесь в Доме творчества отдыхает Наталья Александровна Коган, вдова небезызвестного критика. Когда я приезжал в 1921 г. с Блоком в Москву, она встретила нас на вокзале беременная и каждому давала понять, что она беременна от Блока. И в честь Ал. А-ча назвала своего сына — Саша.
— Но вот беда, — язвит Евг. Калашникова, — сын-то как две капли воды похож на ее законного мужа. Вылитый Коган!! Бывают же такие неловкие положения: женщина стыдится, что сын у нее не внебрачный.
8 ноября. Здесь, в Доме творчества, оказался Мих. Ал. Лиф- шиц, автор знаменитой статьи о Шагинян*. Хотя официально он объявлен клеветником и бандитом, стремящимся со злостною целью унизить видного советского писателя, все относятся к нему с огромным уважением и смотрят на него снизу вверх. Он молчаливый, внушительный, высокий, моложавый — с очень милой женой Лидией Яковлевной, сидит в самом далеком углу столовой, и все же к нему подходили чокаться, и он принимал благосклонно знаки всеобщего уважения.
Фрида Вигдорова работает над второй частью своего «Кара- банова»* — усердно, с утра до вечера. На праздниках была у нее в гостях Саша, которую я взял к себе ночевать. Очень яркая девочка, с черными, невероятно доверчивыми и пытливыми глазами, лет 14-ти, изучает английский язык и уже перевела английскую детскую «балладу» Where are you going to, my pretty maid?1
Куприна дала мне почитать свои воспоминания о Куприне. Много интересного, — ценные факты, — но в них нет Куприна — этого большого человека, лирика, поэта, которого изжевала, развратила, загадила его страшная, гнилая эпоха. Он 1955
выходит у нее паинькой, между тем он был и нигилист, и циник, и трактирная душа, и даже хулиган, — у нее же он всегда на стороне добра и высокой морали.
Вчера был у меня Алянский. Привез в Москву от Конашевича окончательные рисунки к «Бибигону». Я почти ничего не пишу, занимаюсь с Женей английским языком. Нужно поехать в город к врачам — да жаль уезжать из милого Переделкина.
13 декабря 1955 г., вторник. Вчера сдал наконец в «Дом детской книги» новое, 11-ое издание своей книжки «От двух до пяти». Редактор Иван Андреевич Давыдов, седенький приятный человечек, обещал прочитать эту книгу к 16-му — то есть к пятнице. Я буду рад, если ее немедленно отправят в печать — это избавит меня от нее. Мне хотелось работать над Чеховым, над Блоком, над Буниным, над Слепцовым — а тянуло к этой незаконной книжонке, как, судя по романам, тянет от жены к любовнице.
На прошлой неделе выступал с чтением о Блоке. В зале Чайковского было пышное чествование. Федин металлическим голосом, как Саваоф на Синае, очень веско и многозначительно произнес вступительное слово. Потом началась свистопляска. Антокольский с мнимой энергией прокричал свой безнадежно пустопорожний доклад, так и начал с крика, словно возражая кому-то, предлагая публике протухшую, казенную концепцию («Блок — реалист! Блок — любитель революций!») — прогудел как в бочку и уселся. Я сидел рядом с Твардовским, который сказал: кричит, словно с самолета. Твардовский приготовил слово о Блоке, но, прослушав, как корчится и шаманствует Кирсанов, как лопочет что-то казенное Сергей Городецкий, отказался от слова. Федин предоставил мне слово уже тогда, когда вся публика ужасно устала, — и все же мое выступление — единственное — дошло ей до сердца (так сказали мне тогда же Федин, Твардовский, Казакевич), а между тем и это было выступление, тоже недостаточно осердеченное.
Готовя это выступление, я прочитал свою старую книжку о Блоке и с грустью увидел, что она вся обокрадена, ощипана, разграблена нынешними блоковедами, и раньше всего — «Володей Орловым». Когда я писал эту книжку, в ней было ново каждое слово, каждая мысль была моим изобретением. Но т. к. книжку мою запретили, изобретениями моими воспользовались ловкачи, прощелыги — и теперь мой приоритет совершенно забыт.
1955 То же и с книжкой «От двух до пяти». Покуда
она была под запретом, ее мысли разворовали психолог Запорожец, психолог Швачкин, филолог Гвоздев и др.
Между тем я умею писать только изобретая, только высказывая мысли, которые никем не высказывались. Остальное совсем не занимает меня. Излагать чужое я не мог бы.
Женя вторично сломал себе руку (на «Гамлете»). Опять гипс на целый месяц.
С Гулей очень плохо. Институт изгнал его — навсегда, — и он угодил в солдаты. Его уже угнали куда-то.
декабря. Вчера вечером были у меня Ваня Халтурин и Вера Вас. Смирнова (у которых нынче летом утонул замечательный сын) — и Берестов. Мне очень хотелось отвлечь Халтурина и Смирнову от гнетущей тоски, а также познакомить их с поэзией Берестова, которая снова — после долгого охлаждения — стала для меня обаятельной.
