Получил телеграмму от Каверина (с сообщением, что его «загрузят работой») и через 2 дня ждет В. А. к себе.
Говорит, что приедет — если приедет — осенью. А не теперь. Болен: целый месяц ничего не ел, не мог есть. Теперь учится есть.
1955 Тебя очень, очень благодарит. Обещает при
слать новое издание книги «За спичками».
Худ страшно, вроде Жени. «Мне на все уже наплевать, но я должен сам зарабатывать деньги, не могу привыкнуть к этому унижению».
Я еле держусь на ногах. Даже и не держусь. Сейчас попробую лечь и воскреснуть.
В Переделкино хочу очень. Постараюсь завтра с утра.
23 сентября. Сейчас узнал, что Гулю исключили из Энергетического института. Коля убит. Марина страдает. А он? Неизвестно, загадочно.
18-го августа Женя раздробил себе плечевую кость взрывчаткой, которая предназначалась им для ос. Одна из величайших мук моей жизни — тот вечер, когда я его, обескровленного, с торчащей наружу костью, с висящими жилами вез к Склифосовскому, с милой Валерией Осиповной — вез в машине к Склифосовскому. Он был мужествен, не стонал и просил у меня прощения — «прости меня, дед» — а я был уверен, что ему ампутируют руку. Взрыв был так силен, что, попади он в глаза, Женя навеки ослеп бы.
Вожусь со Слепцовым, с Репиным, с «От двух до пяти», с воспоминаниями о девятьсот пятом годе. Но изо всех работ меня по- настоящему занимает только «От 2 до 5», хотя у меня нет уверенности, что новое, исправленное мною издание выйдет при моей жизни. Но тянет, как водка — пьяницу.
Сегодня наконец Детгиз решил окончательно ввести в мой Сборник — «Крокодила», которого я сильно поурезал.
14 октября. Были у меня дня три назад Котов, Бонецкий, Еремин. Котов предложил издать мое «Избранное» в 4-х томах.
Анна Ахматова приехала в Москву хлопотать о Леве, который болен. Сказала Лиде: «Меня опять выругали — но на букву О». Оказалось, что в Большой Энциклопедии есть «О Журналах „Ленинград” и „Звезда”» — текст постановления.
Сегодня Тагер и Коля вспоминали Стенича — какой был блистательно умный, находчивый, влюбленный в литературу большой человек.
Открылся Дом творчества. Здесь Мих. Ал. Лифшиц, Фиш, Калашникова, Вильмонт. Познакомился с Мих. Ал. Лифшицем и с его женой. Милые люди, очень образованные, приветливые. Она работает «в системе» Академии Художеств. Очень забавно рассказывает об Александре Герасимове, «Президенте Академии Художеств». Все речи и статьи ему пишут сотрудники. 1955
Сам он не способен ни строки написать. И вот однажды он «произносит» какую-то из своих речей — и вдруг, с размаху прочитав несколько строк, восклицает:
— Нет. Я с этим не согласен!
Показывали мне швейцарское издание трехтомной «Истории итальянской живописи»: великолепные репродукции, и я снова убедился, как сильно действует на меня живопись — Чимабуэ, Джотто — до слез.
октября. Были у меня Алянский и Конашевич с рисунками к «Бибигону». Обложка ужасная — в виде картины — (не графика, а живопись), старательная, дамская, в духе Елизаветы Бем. Много промахов, одежда у Бибигона какая-то гуцульская, есть, конечно, прелестные увражики (сцена с индюком, спуск на парашюте), но их мало, рисунок часто вялый и шаблонный. Старчество. Старчество.
Вчера абонировался в Ленинской библиотеке. Заказал книг 15. Дадут ли?
Пьяный Катаев. Встретились в конторе у телефона.
Он: Останьтесь со мной. Поговорите! Я сейчас впервые читаю Глеба Успенского. Оказывается: какой чудесный писатель! Вот никогда не думал».
Я: А Слепцов! Не правда ли, замечателен?
Он: Какой Слепцов? Никогда не слыхал.
Свой роман он, по его словам, будет печатать в «Юности».
октября. Коля уехал в Финляндию, где провел все свое детство. В Хельсинки мы ездили с ним и с Марией Борисовной в 1914 году до войны (или в 1913). Там он зазевался на улице, и на него наехал экипаж. Мы в ужасе отвезли его к хирургу, думали: он повредил ногу! Хирург (финн) с омерзением оглядел ногу русского мальчика, даже ушиба не было, к его огорчению, и Коля от всех потрясений мгновенно уснул. Чтобы развлечь его дорогой в поезде, я рассказывал ему сказку о Крокодиле: «Жил да был Крокодил» под стук поезда. Импровизация была длинная, и там был «Доктор Айболит» — в качестве одного из действующих лиц; только назывался он тогда: «Ойболит». Я ввел туда этого доктора, чтоб смягчить тяжелое впечатление, оставшееся у Коли от финского хирурга.
Жене через два дня снимут повязку. Он старательно занимается со мною английским — читаем Стивенсона «Mr. Hyde and Mr. Jekyl». По истории с ним занимается Тагер Ел. Мих.*
Завтра 8 месяцев со времени кончины Марии Борисовны.
1955 Все это время я вел себя, как шалопай и бездель
ник, и мне все еще страшно раскрыть те ящики, где хранятся ее письма ко мне. Вдруг пропал мой дневник — самый подробный — за 1920 год. В нем было много о Горьком и о Маяковском. Теперь пришел ко мне Перцов, который хотел бы ввести в свою книгу отрывок из моего дневника, мы перерыли все — не нашли. Что это значит, не знаю.
