Он в последнее время многое в своих старых стихах изменил — к лучшему.
Женя кормит ошалелых от холода воробьев. Сначала кормил троих — но, очевидно, существует «Воробьиная газета» — сейчас их прилетает к нему до 70.
Валя Берестов похож на юного Шостаковича — даже цветом волос и прической — и та же душевная тональность.
Надо бы мне браться за Слепцова, за Блока, но я вдруг увлекся опять «Бибигоном». Хочется ввести в него Цинцинеллу, — но как?
Я получил письмо от своей любимой писательницы Веры Пановой.
декабря 55. Как сильно переделывает Берестов свои стихи! «Срочный разговор» он на моей памяти переделывал раз шесть — и вот вчера прочитал в новой редакции.
Сутугина-Кюнер из Сенгилея просила меня достать для нее лекарство Theophedrin. Я достал. Набил ящик сахаром, конфетами, положил туда лекарство — но послать невозможно: почта в Одинцове закрыта, а в Баковке очередь человек 60. Женя в лютый мороз взялся отправить эту посылку, потерял часов пять- шесть, теперь лежит; боюсь, не простудился ли. Сегодня с ним большой разговор о книгах: он терпеть не может Диккенса — и не понимает, как можно любить Достоевского. Больше всего он любит «Мертвые души» и… «Двенадцать стульев».
У меня вялость мозга — катастрофическая. Думаю, что мне уже ничего никогда не написать.
Корплю над страницами и ничего не могу вы- 1955
жать из своего склерозного мозга.
Завтра в Дом детской книги.
Читаю Конан Дойла — его последние рассказы о Шерлоке — как плоско и тупо. Тагер пишет своего «Ваську Буслаева» — и как я ни стараюсь питать к ней симпатии, никак не могу — хотя она как будто и не плохой человек, но — какой напористый, цепкий и хваткий!
Была у меня сегодня Тамара Владимировна, жена Всеволода. Оказывается, что опера, состряпанная Кабалевским из «Бронепоезда», — оказалась прегнусной халтурой и, должно быть, не имела никакого успеха.
2 января. Провожу мои дни в оцепенении. Ничего не делаю, все валится из рук. Если мне 74 года, если завтра смерть, о чем же хлопотать, чего хотеть. Одиночество мое полное: вчера, в день Нового года, не пришло ни одного человека: я просидел небритый в комнате Марии Борисовны — и читал попеременно (просто потому, что книги лежали рядом) «Подросток» Достоевского и дурацкие бездарные приключения Шерлока, написанные Холмсом в конце жизни.
31 декабря с Женей случилась обычная история: он взял без моего разрешения «Победу» — был настигнут Орудом, пытался скрыться бегством, Оруды гнались за ним, настигли его на даче Перцова, арестовали машину, он целый день выручал ее, и я увидел, что я так же гожусь в воспитатели, как, например, в землекопы. Главная беда — равнодушие, обмотавшее меня, как паутиной. Когда прибежал ко мне Перцов и рассказал историю с Женей, и я пошел в сарай, где приютилась «Победа», и увидел, что он пуст, я должен был симулировать волнение, так мне было все равно.
Сейчас мои литературные дела обстоят так. «Бибигон» уже в производстве. Скоро выйдет в свет — укороченный, оскопленный. Уже после того, как он ушел в производство, я присочинил к нему ряд новых эпизодов, снова ввел Цинцинеллу и предложил издательству издать «Бибигона» в окончательном виде. Оказалось, это — невозможно. То есть возможно, но… нужно делать новый макет, нужно ехать в Ленинград к Конашевичу, чтобы он сделал новые рисунки, нужно задержать мой сборник, куда тоже войдет «Бибигон». Я махнул рукой — и оставил худшую редакцию сказки.
Книга «От 2 до 5» принята к изданию Домом детской книги. Я дал туда главу о сказке — с последней подглавкой о Васьковском. По разным намекам я понял, что эта подглавка не пройдет — в ней слишком много резкой (и справедливой) полемики. Сейчас я переделал эту главу — к худшему. Авось пройдет.
В тех поправках, которые Елена Мих. вносит в 1956
переводы Конан Дойла, нет ни артистизма, ни находчивости.
21 февраля. Сплю третью ночь с нембуталом — годовщина смерти Марии Борисовны. И нужно же так случиться, чтобы именно на этот день была назначена операция Жени. За все это время, начиная с августа, у Жени не заживает рука — кости не срастаются, я показывал его многим хирургам, возил к самому Приорову в Травмотологический институт. Бургман повел Женю к хирургу Еланскому Николаю Николаевичу, огромному мужчине («самому большому изо всех маленьких хирургов» — как выразился Бургман) — и тот, посмотрев на Женину руку, определил: немедленно делать операцию, вбить в кости гвоздь, для чего и положил его в больницу. Операция мучительная: будут делать под наркозом — и потом будет долго болеть, да и поможет ли? Что делать? С кем посоветоваться? Я боюсь всяких гвоздей.
Умирают кругом — без конца. Умер Тарасенков — «для бедной легковерной тени не нахожу ни слез, ни пени» .
Замечателен, мажорен, оптимистичен, очень умен XX съезд, — хотя говорят на нем большей частью длинно, банально и нудно. Впервые всякому стало отчетливо ясно, что воля истории — за нас. Сегодня приедут Лида, Коля, Марина — разделить мое горе — как будто такое горе можно разделять!
