декабря. Вчера, гуляя с Асмусом, мы встретили Тамару Владимировну Иванову — в страшной ажитации. Оказывается, на юбилее Андроникова Виктор Влад. Виноградов сказал Тамаре Владимир., что Корнелий Зелинский подал донос на Кому Иванова, где утверждает, будто дом Всеволода Иванова — это гнездо контрреволюции. В своем доносе он ссылается на Федина и Суркова. Вся эта кляуза опять-таки связана с делом Пастернака: Кома месяца 3 назад не подал руки Зелинскому и при этом громко сказал: вы написали подлую статью о Пастернаке. Зелинский сообщил об этом на собрании писателей, публично*. И кроме того — написал донос. Странный человек! Когда Пастернак был болен, Зелинский звонил ко мне: «Скажите, ради бога, как здоровье Бори?», «Я Борю очень люблю и считаю великим поэтом» и т. д. Теперь он ссылается на Федина. Тамара Владимировна, узнав об этом, пошла к Федину после бессонной ночи.
«— Правда ли, что вы солидаризируетесь с под- 1958
лецом Зелинским — и что в своем доносе он ссылается на вас?» — «Я не считаю 3елинского подлецом — и то, что он написал, не считаю доносом. Я возвращался с 3елинским после осмотра памятника Фадееву и действительно говорил о Коме. Я говорил, что он и мне не подал руки», и т. д. Федин, по словам Ивановой, очень путался, сбивался… «а ведь мы 31 год были в дружбе… и мне так больно терять друга…» (Она плачет.)
У Комы дела плохи. Его травят. Карьера его под угрозой. «Но я горжусь, что воспитала такого благородного сына».
Нилин: «Пастернак очень щедр. За малейшую услугу — здесь в Городке писателей — он щедро расплачивается. Поговорит в Доме творчества по телефону и дает уборщице пятерку. По этому случаю один старик сказал: «Ему легко швырять деньги. Он продался американцам, — читали в газетах? Все эти деньги у него — американские».
декабря. Вчера приехал в Барвиху. Занял комнату 44-ую в III корпусе, совсем изнеможенный. Немного поработал над «Сигналами». Работа успокоила меня. Сегодня впервые вышел, и первый, кого я встретил, был Дм. Алексеевич Поликарпов. Лицо остеклянелое, больное. Говорит: мне 54 года, моему отцу 82. Он еще ни разу не был в больнице, а мне приходится быть инвалидом. У матери нас было 9 человек, она и работала, и рожала, и растила нас и впервые заболела в 72 года. Очень хорошо отзывается о Соболеве: и талантлив, и с нами сработался, прямой человек, без извилин. Вполне наш. Но вот Ольга Иоанновна, его жена…
Вчера у меня был Леонов. Я переводил ему статью Эдмунда Уильсона «Sophistication of a formula»[50] о леоновской «Дороге на океан», — он был очень доволен хвалами его дарованию.
декабря. Была Клара. Приносила корректуру «Мастерства» с редакционными пометками Полонской. Пометки пустяковые, мелкие, лишенные принципиального значения. Книга кишит внутренними ошибками. Ни одной из них Полонская не приметила, сосредоточившись на проверке сносок и собственных имен.
Я помаленьку взялся за подготовку второго издания своих мемуаров. Работы впереди бездна. Но работа веселая, интересная мне самому.
1958 Группа отдыхающих сражается в домино. Позва
ли меня. Я сказал им (по-мальчишески), что ненавижу тех, кто играют в такие игры. Они очевидно обиделись.
декабря. Перешел в общую столовую — где меня познакомили со вдовой Иоганнеса Бехера. Она страшно удручена смертью мужа. Ее возмущает, что лучшие его сочинения никогда не переводились на русский язык. Одним из наиболее удачных переводов она считает перевод Пастернака. (И тут я нарушил свой зарок, заговорил о Пастернаке.) Она возмущена его антисоветским поступком, говорит, что он сделал своей родине много зла — и всем нам, немцам, полякам — но, по ее словам, ошибочно поступил и т. Семичастный, публично обозвавший его свиньей. Я сказал ей, что я не читал «Живаго», считаю Пастернака отличным и растущим поэтом и что если бы, не делая лишнего шума, роман этот с должными купюрами напечатали у нас в СССР — он не имел бы никакого успеха. И прошел бы незамеченным. А теперь это самый знаменитый роман во всем мире. И наши как будто нарочно постарались, чтобы сделать его знаменитым. Между тем в художественном отношении роман плох (я знаю только его первую часть). Она сообщила мне, что белые печатают этот роман маленькими книжками и хотят сбрасывать его с самолетов: дурацкая затея, т. к. его религиозное содержание всем чуждо — и студентам, и стилягам, и восторженным барыням.
декабря. Спал ужасно. Приснилось такое послание к Асе Лорив:
Дорогая моя Ася, Ася милая моя, Надо мной беда стряслася: От бессонниц нет житья. И загнало меня лихо В санаторию Барвиха. Но и здесь, увы, бессонница По пятам за мною гонится.
Вчера познакомился с Дегтярем.
декабря. Принялся готовить к новому изданию «Воспоминания». Застрял на Житкове.
Вчера мне привезли 12 номер «Звезды», где статья «Люди, книги и Корней Чуковский»*, написанная с молодым энтузиазмом. Директор показал мне № 32-й «Крокодила», где есть идиотская карикатура на меня. Я отдал бы всю эту «славу» за один час здорового сна.
