14 декабря. Вчера с 8 до 9 вечера гулял с Поликарповым. Сочувственно расспрашивал о Заболоцком. «Я был в больнице и не заметил некролога. Вдруг в 12 кн. “Нового Мира” его стихи в черной рамке. Неужели умер? Он вообще был честен: очень хорошо вел себя в Италии и отлично выступал как общественник».
О жене Вас. Гроссмана: «Ольга… Ольга… забыл ее отчество. Она родилась под Сочи. Трогательно относилась к мужу, любила его. Мы с ними втроем ездили из Сочи к ней на родину. Она так лирически волновалась. Я говорил всем: “вот примерная пара”. И вдруг узнаю, что она ушла от него, он сошелся с женой Заболоцкого».
Когда Поликарпов волнуется, он начинает кричать, то есть говорить так громко, что слышно на соседней аллее. Я заговорил о Зощенко. «Нет, нет, он был не наш… нет»... (что-то в этом роде, не теми словами). И перевел разговор на другое.
Восхищается Андрониковым. «Но нельзя ему публично показывать Маршака, Суркова, Леонова… Нельзя. Это народ ранимый, чувствительный к обидам… вы и представить себе не можете».
«Сурков — недурной оратор, но не готовится к выступлениям и часто порет чушь. Плавает. Я ему это не раз говорил. Мы с ним друзья и прямо говорим друг другу все в глаза…»
Сегодня Марина и Коля уезжают в Венгрию.
О Вере Пановой Поликарпов говорит: «Талантлива, но ее “Сантиментальная повесть”* — пустяк, который недостоин ее». О Твардовском как о редакторе очень уважительно.
18 декабря. Весь день не выхожу из комнаты. Ковыряю «От 2 до 5» и «Воспоминания». На улице слякоть — drizzle. Гулять невозможно. Пошел в общий зал, где фонтаны. Стоит смуглый юноша, мечтательно курит. Мы разговорились. Он необыкновенно красив, вежлив, доброжелателен. Говорит только по-французски — и немного по-русски. Видя, что он скучает, я повел его к себе и только тогда догадался, что это афганский принц*. Он лежал в Кремлевской больнице и за три месяца изучил русский язык — как иные не изучат и в год. Ему 18 лет. В больнице он познакомился с Маршаком. Grand ecrivain![51]
23 декабря. Гулял вчера с Б. В. Иогансоном. Часа два. Он отличный собеседник и хохотун. Хохочет, как Сергеев-Ценский.
1958 Много рассказывал о мошенничествах Василия
Яковлева, Грабаря, Желтухина. У него есть артистическая жилка. Отлично показывал грузин, Желтухина. О Бурлю- ке: он если хотел, умел отлично рисовать.
25 декабря. Принц Афганский совсем стал домашним. Когда он проигрывает в козла, ему говорят:
— Ваше высочество, вы — козел!
Дегтярь зовет его «товарищ принц».
Беседовал с директором Константином Алексеевичем о Гладкове, и оба сошлись на том, что он скончался, главным образом, от злобы. Злоба душила его. Он смертельно ненавидел Горького, считал Маяковского жуликом и ненавидел всякого, кто, по его мнению, коверкал русский язык. «Ужас, ужас! — говорил он. — Подумать только: говорят “тягловая сила” про автомобиль — между тем “тягло” это…» и т. д. И хватался за голову.
Умер Ценский. «Я знал его, мы странствовали с ним»*. Его сочинения для меня делятся на 4 разряда.
й, ранние — наивно, провинциально декадентские. Настоящий матерый декадент (напр., Брюсов) только морщился от его вульгарных загогулин.
й разряд. Символически воспринятое изображение реального мира: «Медвежонок», «Движения», «Печаль полей», «Лесная топь» — отличные вещи, с одной-единственной темой: все гибнет, рушится, тает, умирает. Движения рано или поздно превратятся в застылость.
йразряд. Ужасно пошлые, фатоватые, невежественные историко-литературные повести: «Гоголь уходит в ночь», о Лермонтове, о Пушкине. Читая эту скудоумную пошлятину, я так возмутился, что прекратил переписку с Сергеем Николаевичем.
й разряд. «Севастопольская страда» (или как в публике говорят: «Эстрада») и прочие претенциозные, но пустопорожние вещи, недостойные его дарования.
Выходит, что он был талантлив лет восемь за всю свою полувековую литературную работу. Но самовлюблен был ужасно. Весь его разговор сводился к «я… я… я…» Замечательное меднолобое самообожание!
А в юности мы были друзьями.
Вечером гулял с Бор. Вл. Иогансоном, который очень задушевно и простодушно рассказал мне, как он влюбился в одну женщину, которую тиранил ее муж, спас ее от тирана, разошелся (всего только месяц назад) с женою, отдал жене квартиру, машину, а сам живет со своей Ниной на Масловке в мастерской. Нину я
видел. Она красива вкрадчивой, ненавязчивой, рус- 1958
ской красотой. Он влюблен в нее, как студент. Говорит, что она его «подняла». Что под ее влиянием он стал правдивее.
«Никогда не думал (у меня ведь мордоворот), что меня такого можно любить. Я стал гораздо правдивее. Недавно был такой случай. Я в жюри. Нужно отобрать лучшее в нашем искусстве. Вдруг Лебедев (?) шепчет мне: “Николай Александрович (Михайлов) просит, чтобы вы выбрали Бродскую”. Я посмотрел: дрянной, зализанный салонный пейзажик. Прежде я непременно согласился бы с Михайловым. (“Потому что мы лжем, ох, как мы лжем!”), а теперь под влиянием Нины:
— Вот эту слабую вещь? Ни за что!
