И провалил Бродскую. Теперь начнется травля — все бабы против меня. Приезжал Сысоев от имени Михайлова (а на самом деле от имени его жены Раисы Тимофеевны) просить меня, чтобы я снова сошелся с женой, — нет, ни за что, пусть меня погонят из президентов, я готов на все» и т. д.
Уехал Дегтярь. Принц провожал его. Показывали картину «Афганистан». Кино очень хорошее, но нищеты не скроешь, глиняных домиков не скроешь, скуки, азиатчины, бескультурья не скроешь. На сеансе присутствовал принц со своим седым переводчиком и Дегтярем. Дегтярь, милый хохол, который через неделю будет в Кабуле, который он называет своей Кабалой.
Приехал Маршак. Переводит отрывки из Бернса, обещает почитать.
26 декабря. Уехал сегодня Иогансон. Приходил прощаться. Он прочитал мою книжку о Чехове — и по-студенчески, горячо и взволнованно сказал мне о ней несколько благодарственных слов. «Вот не буду больше лгать! — сказал он. — А я лгал и лукавил. Больше не буду. И Нина требует от меня, чтобы я больше не лгал».
Месяца два назад мне позвонил Валентин Петрович Катаев и в самых любезных выражениях попросил у меня для «Юности» какую-нибудь статейку. Я в это время безуспешно трудился над воспоминаниями о журнале «Сигнал». Бессонницы, история с Пастернаком, сознание надвинувшейся дряхлости — все помешало мне сделать эту статью на том уровне, на каком она была задумана мною.
Но т. к. Катаев просил меня уж очень настойчиво, я представил ее в «Юность», говоря, что это, так сказать, набросок, черновик, который подлежит доработке. Встретили меня в «Юности»
1958 очень радушно, горячо расхвалили мои «Воспоми
нания» и другие мои литературные опыты, и сказали, что на днях дадут ответ, «о, вне всякого сомнения, — положительный!» Я прождал неделю-другую. За это время меня дважды встречал Катаев, но о рукописи ни слова: еле подал мне руку и вдоволь наиздевался над тем, что я сфотографирован где-то в «Парижском листке», как я поздравляю Пастернака с Нобелевской премией. Проходит пять недель. Из «Юности» ни звука. Я прошу Клару наведаться. Ей возвращают рукопись без всякой записки, без малейшего отзыва. Если бы она и в самом деле сколько-нибудь принимала к сердцу мои литературные дела, она непременно спросила бы, а почему, собственно, мне возвращают рукопись, чем она плоха, чем она не удовлетворяет редакцию. Она взяла рукопись и ушла.
Бедный Катаев. Ведь есть же у него дарование. Но он переродился в какого-то полицейского хама, и лицо у него стало полицейское. Сколько раз я был свидетелем того, как он оскорбляет людей, унижает их, клевещет на них. Летом я проходил мимо него с Долининым, специалистом по Достоевскому. Познакомил Долинина с Катаевым. Вдруг Катаев начинает кричать, что Достоевского надо запретить, что он опасный и вредный писатель, — и при этом узкая голова, невежда — почти ничего не читающий. Меня он ненавидит именно так, как тупицы ненавидят чуждых им по самому своему существу интеллигентов. Он и представить себе не может, как жалко мне видеть его оскудение, его темноту — и нравственный распад его личности. А талантлив. И притом юморист — в прошлом очень большого калибра.
Вечером пришел ко мне Маршак, помолодевший, здоровый, чуть-чуть задыхающийся. Заговорили о Житкове. Житков патологически возненавидел Маршака, сошелся на этой почве с Биан- ки — и оба они ненавидели его жгучею ненавистью, которая Маршаку непонятна, т. к. этим людям он помог встать на ноги и стать писателями. Одну книгу Бианки он всю написал вновь (кажется, «Мурзук»), другую подсказал ему («Лесную газету»). Он, Маршак, хлопотал перед Ягодой о Васильевой, и т. д., и т. д. И о Бианки хлопотал, чтобы его с Урала перевели в Новгород. А Житкова он прославил в «Почте» — и Житков слышать не мог его имени, и т. д., и т. д. Насчет Катаева он со мною согласен — вспомнил, как в Кисловодске он дал Катаеву по физиономии.
Маршаку предлагают играть в «козла». Он:
Я не козлоспособен!
Потом прибавил:
Но зато и не козлопамятен.
Знаете, я родился в тот самый день, когда умер Лев Толстой.
Да, так бывает всегда. За одним несчастьем следует другое.
Возобновил знакомство с Анатолием Карловичем Кнорре, красивейшим мужчиной, чудесно знающим литературу — наизусть. Память сверхъестественная.
Встречаются бывшие школьные товарищи.
Ну как Петя?
Он академик.
А Миша?
Товарищ министра.
А Леня?
Он литературный критик.
Это можно было и раньше предвидеть.
Почему?
Он с детства терпеть не мог литературы.
