Моя ненависть — старинная — ко всяким застольным торжествам, юбилеям, вечерникам, пирам и т. д. — заставила меня согласиться с милым предложением Арсения Григорьевича Головко (адмирала) съездить в Переделкино, навестить «своих». Я даже не надевал пиджака. В серой больничной пижаме — ровно в 8 часов — я сел в Зис милейшего А. Г. — и мы покатили. Дома очень хорошо. Сделана вторая полка над диваном, диван ремонтирован.
Вспоминая прошлое — а как же не вспоминать его в день Нового Года — я должен помянуть Сергеева-Ценского. Это был кудрявый, как цыган, очень здоровый, жилистый, моветонный прапорщик. Уходя, всегда говорил вместо До свидания – «До свишве- ция», вместо «я ухожу»
Ухо жуя, Ухожу я!
и т. д.
Сочинял самоделковые, очень безвкусные, витиеватые стишки.
Впрочем, о нем речь впереди, а теперь доскажу о сегодняшней ночи. Приехали мы с Головко в санаторий — бал в разгаре. И я сразу же познакомился с юношеподобным Харитоном, сыном Б. Харитона, «выпускающего в газете “Речь”», — ныне знаменитым атомщиком.
Маршак сидел, как король, между принцессой и принцем. Тут только я заметил, что я в больничной одежде — а все в визитках, и с позором убежал.
3 января. Вчера читал Маршаку и Харитону о Блоке. Поразительно то, что Маршак ни одной моей книги не знает: ни «От 2 до 5», ни «Воспоминаний», ни «Люди и книги», ни «Мастерства Некрасова». Ничего этого не читал.
Очень жаль, что мне всякий раз приходится 1959
разочаровываться в Маршаке. 1-ое. Он не уважает ничьего времени. Придешь к нему в 6 часов — как условлено, поговорить о своем деле, о себе (как договорились), окажется, он играет в домино, а ты сиди и жди. В 6 1/2 он освободится и начнет говорить О СЕБЕ (единственная его тема), и вообще всегда он управляет разговором — потеряешь 2 часа, слушая его — и не найдешь никакой возможности вставить в его монологи словечко. И потом то, что он ничего не читает, все же начинает сказываться. Он, например, говорит о старорусской нелюбви к государственности главным образом по Лермонтову, и когда я называю таких «государственников», как Б. Чичерин, видно, что это имя ему неизвестно. И т. д.
5 января. Докторша Екатерина Семеновна, придя с визитом, сообщила, как ей нравится роман Кочетова. После этого пропадает охота лечиться у нее.
7 января, среда. Встретил в Переделкине Катаева. «Мы не могли напечатать ту дрянную статью, которую вы нам (о “Сигнале”) дали. Во-первых, кто такой Дымов, что такое Дымов, зачем вы его упоминаете. А во-вторых, мы не хотим делать из вас революционера. Все эти журнальчики 1905 года — разве они были революционно- демократические? (он так и сказал, в терминах 60-х годов). Все сплошные либералы и написано плохо — черт знает что».
Выслушав этот выговор, я пошел к Всеволоду Иванову. У Тамары Вл. грипп. Она еле сидит. Рассказала мне, что Пастернак, до той поры никогда не упоминавший о своей Ольге Всеволодовне, вдруг захотел, чтобы я познакомилась с нею.
— А я знала, что она лгунья. Она была в ссылке по уголовному делу, а всем (да и самому Пастернаку) говорила, что из-за него. На меня она произвела самое отталкивающее впечатление. Я так и сказала Борису Леонидовичу: «больше я с этой особой встречаться не желаю». Он слепо ей верит — и во всем советуется с нею. Между тем…
За час до этого был у меня Пастернак. Постарел, виски ввалились — но ничего, бодр. Я сказал ему, что из-за его истории я третий месяц не сплю. Он: «А я сплю превосходно». И с первых же слов: «Я пришел просить у вас денег. 5000 рублей. У меня есть, но я не хочу брать у Зины. И не надо, чтобы она знала».
Очевидно, деньги нужны Ольге Всеволодовне. Я лишь вчера получил 5000 в сберкассе и с удовольствием отдал ему все.
Он разговорился:
1959 — Ольге Всеволодовне не дают из-за меня пере
водческой работы в Гослите. Ту, что была у нее, отобрали. Я перевел пьесу Словацкого, сдал в издательство, рецензенты одобрили, но денег не платят. Послушайте, а что, если я дам доверенность на получение моих заграничных гонораров Хе- мингвею? Денег нет ниоткуда. Но зато — если бы видели письма, которые я получаю. Потоки приветствий, сочувствий…
Была у меня Ливанова. У нее был день рождения, и она решила провести его у нас. Она ведь знакома со всеми Громыками и говорит, что дела мои скоро поправятся.
По словам Т. Вл., Пастернак не читает газет, не читал о себе в советской печати ни одной строки — всю информацию дает ему Ольга Всеволодовна.
Умер Б. Лавренев.
27 января. Опять Пастернак. Вчера был у меня, когда я спал. Придет сегодня в час — или в два. Пишет, что за советом. Какой совет могу дать ему я, больной, изможденный, измочаленный бессонницами?
