21 августа. Сегодня в мертвый час я услышал страшный шум. Вызываю няню: что за безобразие! Прислушиваюсь: Маршак. Приехал фургон радио записывать его — к 1-му сентября. Так как он глуховат — он не слышит своей записи и просил пустить ее на полную мощность. Попросили и меня прочитать что-нибудь. Я прочитал кусок из «Серебряного герба». Нужно было заключить передачу. Маршак сказал: Вот вы прослушали отрывок из чудесной повести Корнея Ивановича. Мы с ним два товарища, два друга и т. д.
Через минуту его взяло раздумье. Он дал другой вариант, где тоже были «два друга» и проч.
Но раскаялся. И дал третий, где не было ни «друга», ни «товарища».
Сегодня Маршак сочинил стихи о Белке и Стрелке — двух собаках, побывавших в космическом пространстве — с очень забавной концовкой. Конечно, не воспользовался рифмой «белка» — «стрелка» и даже высмеял тех, кто будет пользоваться этой рифмой. «Это я против таких рифмачей, как Михалков».
1960 6 сентября. Говорят: он сегодня уезжает. Я про
вел с ним два вечера — как в древности, и это очень взволновало меня. Хотя эти два вечера он мог говорить только о себе — рассказывать о своих успехах, своих горестях; хотя он не только читал свои стихи, но и меня просил читать ему вслух его стихи, которые он знает наизусть — все же было что-то патетическое в том, что мы, два старика у края могилы, снова, как в молодости, зачитываем друг друга стихами… Был у него проф. Донини — он подарил ему «Мистера Твистера», по которому Донини когда-то изучал русский язык.
Я взял эти стихи — они сильно испорчены автором по сравнению с первопечатным текстом. Тут же лежала «Почта», опять- таки испорченный текст.
Говорил он, как новое, все свои старые «находки»: что Лермонтов и Пушкин люди чести, а Лев Толстой и Достоевский — люди совести; что у Пушкина нет ошибок, нет провалов.
Иные его определения чудесны:
«Короленко это “хорошая польская писательница”».
«Есть среди медицинских сестер — сестры родные и сестры двоюродные».
«И почему это Данте переводили поэты, у которых в фамилии есть звук “мин”: “Мин”, “Минаев”, Чюмина. Да и Мих. Лозинский тоже “мин”».
Вместе со мной за столом сидит Ал. Ник. Крушинин, 77-летний старик. Очень интересная фигура. Во время завтраков, обедов и ужинов он приветствует каждое блюдо: «А, зеленые щи!» «А, кабачки!» «А, вареники». Абсолютно изолирован от всякой культуры. Когда я упомянул Пушкина, он сказал: «Этот бабник». Больше ему ничего не известно о Пушкине. Работал он когда-то на заводе «Жигулевское пиво» — потом очутился почему-то в Иркутске, — «почему, не помню, память ослабела». Из всех своих подвигов помнит один: как он вместе с двумя другими рабочими решил поднести Ленину окорок ветчины — в голодные годы. «Мы пришли в Кремль, Ленин стал расспрашивать нас: каковы настроения в рабочей среде, о том, о сем, а мы кладем ему на стол окорок. Он позвонил. Вошел секретарь. «Отдайте это в детский дом. “И чтобы вы таких гадостей больше не делали”. — Разнес нас как следует, прямо сказать: изругал».
Есть здесь бывший советский посол, прослуживший семь лет в Финляндии. Он рассказывает об Юрии Репине, что этот безумец в конце жизни ходил по Гельсинки зимою босиком, небритый, лохматый, нищий. Приходил в посольство, предлагая купить у него репинские рисунки (чаще всего поддел- 1960
ки). Посол молод, производит впечатление студента. С ним жена в очках.
11 сентября. Вчера весь вечер сидел у меня Дм. Вас. Павлов, министр торговли. Он написал книжку «Ленинград в блокаде» — и теперь расширяет ее, готовит новое издание. Читал отрывки — спрашивал советов.
Говорит:
— У меня уже та заслуга, что я впервые назвал в своей книге таких расстрелянных людей, как Попков.
И рассказал, как приходилось ему спасать во время террора разных людей, прикосновенных к Попкову. Один директор кондитерской фабрики был арестован только за то, что Попков приходил к нему на фабрику принимать душ.
Павлов защитил директора, но все же его уволили и исключили из партии.
Во время обеда я без всякой причины, ни с того ни с сего подумал о Панферове. Подходит Павлов и говорит: «Панферов умер!»
22 сентября. Я в Переделкине.
