Последний раз Тамара Вл. видела Пастернака 8 мая. Он шутил, много и оживленно разговаривал с нею, и врачиха Конча- ловская, зная, что у него инфаркт, не велела ему лежать неподвижно и вообще обнаружила полную некомпетентность.
Он давал читать свою пьесу (первые три акта) 1960
Коме — уже в законченном виде. Но, очевидно, этот текст передан Ольге Всеволодовне, так как у Зин. Ник. есть лишь черновики пьесы. (О крепостной артистке, которую ослепили.) Вообще у Ольги Всеволодовны весь архив Пастернака, и неизвестно, что она сделает с ним.
Брат Пастернака и его сын спрашивали его, хочет ли он видеть Ольгу Всеволодовну, и говорили ему, что она в соседней комнате, он отчетливо и резко ответил, что не желает видеться с ней.
16 июня. Когда спросили Штейна (Александра), почему он не был на похоронах Пастернака, он сказал: «Я вообще не участвую в антиправительственных демонстрациях».
26 июня. Сегодня впервые видел своего правнука Андрея. Милая Галя — вполне спокойная матрона с гордостью показала мне и Жене Катаевой его крохотное милое тельце.
13 августа. Я снова в Барвихе. Маршак, Марецкая, Вучетич, Галлахер, Папанин, Соболевы (из ООН).
Вучетич, не получивший Ленинской премии за свои «[Перекуем] Мечи [на] орала», получил вследствие этого два инфаркта. Жалко его. Его речь то и дело прерывается внезапными вскриками, он весь какой-то изломанный. Но храбрится. В лице есть что-то милое, мальчишеское. Вчера я прошелся с ним к озеру. Он успел мне сказать, что ему нравятся картины Александра Герасимова и что он терпеть не может «Похищение Европы» Серова. Сделал здесь несколько скульптурных портретов — Федина, директора Барвихи и др.
Ставит памятник героям Сталинграда.
Марецкая навестила меня, когда я хворал. — Милая, светская, советская. Жалуется, что приходится играть в пьесе Вирты.
Ходит кормить собак Ек. Павл. Пешковой, у которой сгорел дом — и которая уехала по этому случаю с правнуками в Ригу. Характер у Ек. Павл. легкий. Она говорит: «Вот и хорошо, что сгорел дом. Иначе я не побывала бы в Риге».
Маршак весел, бодр, работящ.
Папанин лыс и сед — у него болит колено. Соболевы не выходят к столу. Больна m-me Соболева. Когда она была здорова, я дал им прочитать «Литгазету»: там фельетон только что приехавшего из USA Сосинского «В гостях у миллионера». Сосинский, бывший подчиненный Соболева по секретариату ООН — был в переписке со мною и произвел на меня такое хорошее впечатление, что я рекомендовал его Смирнову в Литгазету. В Литгазете его
1960 встретили как короля. И вот он написал глупейший
и бездарнейший фельетон о миллионере, который пригласил его с женой и сыном в гости, кормил-поил их 3 недели, — и какой он скареда, пошляк, негодяй.
Я прочитал это сочинение и пришел в ужас. Соболев тоже. Теперь оказывается, что «Известия» напали на Сосинского за хамство. И мне неловко перед милым Смирновым — как это я мог рекомендовать ему такого сотрудника.
Сейчас был Коля. Очень умно говорил о полемике Достоевского с Салтыковым: как прав был Достоевский, когда утверждал, что именно Россия скажет миру новое слово.
14 августа. Сегодня в дивную погоду гулял с Маршаком. Сошли к пруду, к нам подсели две дамы: бывшая балерина и замми- нистр просвещения Узбекистана. Он не выносит, если говорит кто-нибудь другой, а не он. Стоило мне заговорить, он перебивал меня — и в сотый раз говорил об Олейникове, Шварце и, главным образом, о себе.
Маршак работает до изнеможения — целые дни. С утра пишет воспоминания о своем брате Ильине, вечером правит корректуру своего четвертого тома. Ему помогают его сестра Елена Ильина и Петровых, милая поэтесса. Петровых рассказывает о неблагополучии со сборником Ахматовой, который должен выйти в Госли- те. Редакция выбросила лучшие стихи — и принудительно печатает ее «сугубо советские» строки, написанные ею в Сталинскую эпоху, когда ее сын Лева был в ссылке (или на каторге).
Маршак рассказывает опять, как («неизвестно за что») ненавидели его Бианки и Житков. Сейчас он бьется с корректором Гослита и достиг того, что ему разрешили печатать не черт, а чорт. Я вожусь с «Гимназией» и вижу свою плачевную бездарность: бессонницы и старчество.
15-ое издание «От двух до пяти» уже сдано в производство. Как бы мне хотелось еще поработать над этой книгой! Но нужно писать Чехова, нужно перестраивать «Мастерство перевода». Опять здесь в санатории мне попался Walt Whitman и очаровал, как в дни юности, — особенно «Crossing Brooklyn Ferry»[58], где он говорит о себе из могилы.
И нельзя себе представить того ужаса и того восторга — с которым я прочитал книгу[ D. Salinger’a «The Catcher in the Rye»[59] о мальчишке 16 лет, ненавидящем пошлость и утопающем в пошлости — его автобиография. «Неприятие здешнего ми- 1960
ра», сказали бы полвека назад. И как написано!! Вся сложность его души, все противоборствующие желания — раздирающие его душу — нежность и грубость сразу.
