Ли. Закончился первый семестр в Эшридже. К концу машина стала раскачиваться, да и время не так уж тянулось. И так легко оступиться, если этого хочешь. Она — девушка из Южной Африки, держится непринужденно, не лишена снобизма, умная, элегантная, живая, остроумная — особенно по сравнению с другими здесь, в Эшридже. Изящная, ладная, небольшого роста, с хорошо развитыми, волнующими формами. Великолепная осанка, всегда хорошо одета; замкнутая, от Эшриджа не в восторге. Темно-серые глаза с фиолетовым отливом, живые, проницательные, выразительные на умненьком, пухлом, хорошеньком личике. И потрясающий цвет лица — эту кожу так и тянет погладить. Абсолютно недосягаема: дочь богача, свободно ориентирующаяся в самых разных социальных и сексуальных тонкостях. Очень соблазнительная; я позволил себя соблазнить, и она, в свою очередь, тоже. Ничего не говорилось — все сказали наши глаза. Мы постоянно встречались — нас тянуло друг к другу. Просто сидели вместе, и нам не было скучно. Она вытеснила из моего сознания Э. Мысли, мечты только о ней; письма к Э. — лишь тягостный долг. Присутствуют все сладостно-томительные признаки юной влюбленности — невозможность сосредоточиться на работе, отсутствие аппетита, сознание собственной глупости; в таком замкнутом мирке, как Эшридж, любовная связь будет замечена еще до своего зарождения.
Мы с ней и еще две девушки однажды вечером отправились в Литтл-Гэддесден, чтобы послушать молодого гитариста Джулиана Брима; он замечательно играл в елизаветинском особняке[469]. Старинный резной камин, обшитые панелями стены, нежная лютня и гитара, несколько любителей музыки. Потом — дорога домой. Я держал одну девушку за локоть, а Салли — за руку. Маленькая, холодная, неподвижная ручка; однако никакого поползновения ее выдернуть. Но последние дни были напряженные — мы утратили самообладание. Стали вести себя неестественно. Не представляю, как мы проживем еще несколько месяцев. Она уезжает в апреле.
Две моральные проблемы. Первая — я твердо решил не связывать судьбу с Э., если придется брать Анну. Это даже не связано с экономическими трудностями, какая-то животная часть во мне противится этому. Я знаю, что это плохо. Единственное оправдание, что я принял решение сейчас; любое другое решение было бы бесчестным — как чек банкрота. Вторая — призрак измены, мешающий рациональным планам хранить верность любимой женщине. Я люблю Э., хочу хранить ей верность. Но мы в разлуке, и тут появляется Салли. И воцаряется хаос. Мне известно, что я падок до женщин, не способен жить один и хранить верность; а теперь не уверен, что смогу хранить верность и в супружестве. Сколько в этом экзистенциалистской свободы воли?
Мне по душе Эшридж — нравится место, и жизнь в нем тоже. Приятно жить на свежем воздухе, иметь прислугу, встречаться с посетителями; приятно видеть семьдесят девушек, богатых и счастливых, — они словно входят в архитектурный ансамбль, как фонтаны в Испании; нравится цинизм педагогов и энтузиазм студентов; отсутствие суеты, всего городского. Рутина, соблюдение формальностей. Причудливая старомодная структура — словно выброшенный на берег кит; в ней легко и приятно жить. Много здорового абсурда и эксцентричности.
Я просто в восторге.
День и ночь в Лондоне — с Э. Она теперь живет вместе с Анной в прекрасном доме эпохи Регентства на Эдвардс-сквер. Сумасшедший дом, управляемый привлекательной взбалмошной ирландкой с седыми волосами и исключительно благородным, почти безукоризненно красивым лицом; она прирожденная лгунья, живет, занимаясь хаотичной благотворительностью, в окружении матерей, детей, поэтов и неоплаченных счетов. Крошечный безумный ирландский мирок в центре Лондона. Грязный, чувственный, дружественный, невротичный; никто не думает о завтрашнем дне; все веселятся или печалятся.
Э. каждый день работает с девяти до шести за прилавком парфюмерного магазина. За ребенком присматривают в сумасшедшем ирландском доме. Бедная Э. Анна целиком на ней, Э. несет все расходы — Рой опять без денег; он надеется получить место преподавателя в Суонси. Впрочем, Э. думает, что он его не получит, а жалованье там тысяча фунтов в год.
Она обвиняет меня в том, что мне наскучила вся ситуация. И это правда, я устал от нее. В то же время понимаю, что веду себя как эгоист. Нужно давать Э. деньги. Она еле сводит концы с концами. Недоедает. Но она крепкая, выносливая, изобретательная, несмотря на суровые лондонские обстоятельства.
Хуже всего, что я виноват перед Анной. Я наблюдал за ней сегодня: она смотрела на меня странным, враждебным взглядом; и все же мне совсем не было ее жалко. Она реальность, довольно абстрактная, находящаяся в сфере нормальных человеческих обязательств, от которых нельзя отмахнуться. Я не могу ее игнорировать, но и принимать во внимание тоже не хочу.
