Мне хочется, чтобы мы с Э. были свободными, могли путешествовать, вместе жить, храня верность друг другу, — брак меня не прельщает. Я остро ощущаю глубокую внутреннюю нестабильность — не обязательно в плохом смысле, — внутреннюю подвижность, жажду свободы — особенно в передвижении. Мне не нужно много денег — лишь бы хватало на обычную жизнь, на скромные путешествия; не хочу невыносимого груза домашнего хозяйства, экономической удавки, при которой нет никакой свободы передвижения. Все это противоречит разумному, нравственному началу.
Слава Богу, Рождество позади. Унылое время года. В материальном плане в Ли много еды и питья, но я чувствую себя настолько не в своей тарелке в этом мещанском мирке, среди маленьких девочек, дядьев, теть, рождественских елей, что становлюсь чуть ли не аскетом. Ем мало и в спиртном себя контролирую. Чувствую себя виноватым перед родителями — неблагодарный, отчужденный, мрачный, загадочный тип.
На второй день («день подарков») Рождества еду в Лондон к Э. Две восхитительные ночи в комнате, окна которой выходят на Эдвардс-сквер. Потом трудные, омраченные безденежьем дни; по отдельности мы живем экономно, но вместе становимся неуправляемыми. Тратим все — до последнего. У Э. нет работы, нет денег. У меня два фунта в банке и никаких поступлений до жалованья в конце января. Мне нужна новая одежда, потребуются деньги, чтобы перепечатать книгу о Греции. Э. повязана по рукам и ногам Анной, перспективы — если попробовать заглянуть в будущее — довольно мрачные. Мы же мечтаем о Юге, поездках, путешествиях, пребывании на солнце.
В рождественский сочельник Э. совершила обход ночных клубов в обществе прежнего любовника Алана, брата Бетти. Вечер закончился в его постели. Он пытался овладеть ею, она же, если ей верить, даже не позволила себя поцеловать. Этот рассказ вызвал во мне отвращение, приступ ярости, ревность — начать с того, что я ей не верю, хотя и чувствую силу ее любви. Но она непостоянна по самой природе, теряет над собой контроль в кризисных ситуациях (что лучше, чем постоянная безответственность), и поэтому я иногда задумываюсь: а не стоит ли мне бросить ее.
Кроме того, у меня из головы не идет ребенок. Я его терпеть не могу. Называю его «оно», а не «она». Оно ноет, плачет, скулит, злится; ребенок испорчен родителями и прошлой жизнью. Ему нужно хотя бы год прожить под надзором строгой няни, по старинке, с соблюдением режима, в чистоте и порядке. Не в теперешнем безумном хаосе меблированных комнат. Однако я не могу взвалить на себя ответственность за него. У ребенка уже сейчас отвратительно-эгоцентричное лицо Р., пришлось бы всю жизнь терпеть необузданное, испорченное, беспорядочное создание. Встречаясь, мы обмениваемся враждебными взглядами. Я не предпринимаю никаких шагов, чтобы исправить положение.
Что касается Э., то временами она со мной прекрасно держится, уравновешенная, теплая, с ней так легко; чувственная, легкомысленная, нетребовательная и в то же время любящая. Но иногда бывает чудовищной, вульгарной — возвращаются былые привычки. В ней просыпается продавщица из дешевого магазина, и тогда она устраивает мне сцену. Лицо покрывается морщинами, проступает выражение, свойственное скорее проституткам; видно, что она уже не первой молодости, многое пережила. В другое же время она кажется юной — фигура у нее превосходная, — даже очень юной. Но существуют и факты, конкретные факты ее жизни в последнее время. Работала за гроши в магазине, содержала ребенка, отыскала в Лондоне пристанище для себя и дочери. Лондон — крепкий орешек для бедняков и провинциалов. Ее можно назвать чуть ли не героиней, именно современной героиней; и эта ее необычная истинная сущность — редчайшее качество. Оно ведет ее вперед, и будет вести впредь, и поэтому мне всегда будет ее жаль.
