Трудное время; здесь я ухожу от главной цели, размениваюсь на мелочи, избегаю разногласий и обманываю себя, говоря, что в тиши я развиваюсь. Книга о Греции движется вяло. Я люблю Э., но только когда мы вместе. Салли искушает меня, а мне доставляет удовольствие каждый раз побеждать искушение. В таком поведении есть таящая угрозу параллель с дразнящей воображение прелюдией перед актом любви. Пока на это не клюю. Э. живет сейчас отдельно от Р. и Анны. Все идет к разводу, и тогда мое пребывание здесь станет двусмысленным. Единственное утешение — я не чувствую себя в таком уж противостоянии Эшриджу. Теперь я вижу здесь больше положительного — слабое raison[471] его être[472], — и моя критика заведения стала от этого более основательной. Меня продолжает занимать проблема верности. Связано это не только с Салли — она возбуждает очевидным желанием поцеловаться со мной, — но и с другими девушками. С одной особенно, она тоже из Южной Африки — серьезная, загадочная, легко поддающаяся переменам настроения Санчия. У нее классическое лицо и удивительная способность приковывать к себе внимание; она молчалива, стеснительна, в ней есть тайна. Может быть забавной — мимика, сдержанный юмор, спокойная, здравомыслящая, уравновешенная; может казаться удивительно зрелой, а может и на свой возраст. Она всегда душится южноафриканскими духами с необычным ароматом — приятным и неуловимым, ароматом экзотического цветка. Неясный, непонятный. Вчера вечером мы с Салли сидели перед камином, а Санчия рассказывала нам истории о привидениях, — она придумывала их на месте. Ее грудной голос звучал молодо, она разыгрывала разные роли, глядя в огонь. Неожиданно я почувствовал непередаваемое чувство любви и уважения к ней. Прекрасная, умная и воспитанная; женщина-загадка, таких мы видим на полотнах да Винчи; смутная улыбка. У нее есть то, чего нет у Э., — девственная чистота, некоторая неоформленность черт. Красота белоснежной страницы, ждущей писателя.
Странная пора; живу в подвешенном состоянии. Переписка в резких тонах между мной и Э. Я посылал ей жестокие письма с советами, она по-женски раздраженно отвечала. Между мной и Салли нарастает нежность, нам трудно друг без друга. Мы сплетаем руки, касаемся друг друга, обмениваемся взглядами — очевидные знаки. Два раза гуляли вместе — веселые, робкие, по-молодому нелепые. Я чувствую себя гораздо моложе. Э. старше меня, в чем-то гораздо старше. А нежная спокойная пухленькая Салли, черноглазая, с крепким молодым телом — сама весна. Иногда она бывает необыкновенно хороша, живая, пылкая; мы держимся на очень близком расстоянии друг от друга, напряженно осознавая восхитительную опасность контакта. Это лучшее время в любви — хождение у самого края, когда ни в чем не уверен, взгляды, от которых немеешь и теряешь самообладание, прикосновения, за которыми следует неловкое молчание. И это не детская неуклюжесть малолеток, а любовь из восемнадцатого века с множеством оттенков. Мы оба наслаждаемся неопределенностью, игрой. Но раньше или позже произойдет взрыв. Мы поцелуемся; хотелось бы, чтобы это случилось не скоро, перед самым расставанием, возможно.
Бедняжка Э. томится в Лондоне, потерянная, без денег и крыши над головой; и я ничего не могу для нее сделать. По-прежнему чувствую прочную, ничем не разрушаемую связь с ней. Салли этому не мешает, скорее помогает. Она просто близко, это все поверхностно; Э. далекая, но подлинная; здесь все решает расстояние. Поведение мое низко, это поведение гедониста, но Салли неотразима и я могу сейчас прожить без Э.
Еду в Лондон повидаться с Э. — первый раз за десять дней; для нее они были ужасны, она так нуждалась во мне, а я преспокойно отсиживался в Эшридже, писал ей жестокие, ханжеские письма, заигрывал с Салли. Сейчас она живет в доме наподобие борделя — там сдаются меблированные комнаты; улица, на которой расположен дом, была когда-то вполне респектабельной и спокойной, типично викторианская улица в старомодном Бейсуотере[473]. Когда я приехал, ее не было дома, и записки тоже. Я прождал ее час, томясь от нетерпения, и в конце концов выяснил, что она работает в Сити. Когда в 5.30 мы встретились, Э. поначалу держалась холодно и отстраненно, но в ее комнате, перед камином, мы провели ночь в полной гармонии. Удивительная, необычная страсть, хотя со стороны может показаться, что я — черствый педант, а она — безнравственная неврастеничка. Так мы выглядим в глазах общества, но сами считаем себя совершенно нормальными. В нашей любви нет никакой логики, она, оскверненная, должна была бы давно умереть, однако продолжает гореть чистым, ясным пламенем.
Однако Салли живет во мне; вернувшись в Эшридж, я увидел, что она не отошла в тень, а по-прежнему осталась тем же искушением. После моего отсутствия она держится странно, несколько неуверенно, но стрелы все так же ранят.
