Унылый день; повсюду мрак — ни одного просвета. Сомнения по поводу моего сочинительства, глубокие, всеобъемлющие сомнения. Невыносимо медленно продвигаюсь я к логической связности и изяществу слога; то и дело выбираю не то слово — по смыслу или по звучанию. Попытка достичь чего-то большего, чем обычное, банальное повествование, похоже, обречена на провал. Я роковым образом связан с прошлым, с окружением в Ли, сформировавшим меня прямо или косвенно. Нет раскованности, нет способности к писательскому ремеслу. Почти всегда у меня стимул к творчеству — воля. Я понимаю, что книга о Греции недостаточно хороша. Того же мнения и Э., прочитавшая из нее кое-какие места; книга нуждается в доработке. Трудно даже вообразить, каких усилий это потребует. А тем временем Э. живет в Лондоне как в аду — ни работы, ни денег. Вчера она продала пальто и обручальное кольцо, выручив за них три фунта. Перебивается с хлеба на воду, а я чувствую себя виноватым по всем статьям, так как не могу ей помочь. У меня есть кольцо деда, я мог бы его продать — смешно испытывать сентиментальные чувства к подобным безделицам, да я и не испытываю. Но я боюсь, что, продав его, огорчу отца. Короче говоря, мои чувства значат для меня больше, чем ее трудности.
Снова в Эшридже. Мы с Э. провели ночь в гостинице у Юстона — двенадцать часов спокойного счастья, перед тем как вновь окунуться в сумбурную, напряженную, бесцветную жизнь, на которую мы извечно обречены. Э. живет постоянно на грани нервного срыва — без денег, еды, надежды; ее выдержка вызывает у меня только восхищение. Нехватка денег критический вопрос сейчас. Ей никогда не удается вовремя заплатить за квартиру, покупает она самое необходимое. Однако, находясь вместе, мы не экономим — просто не можем. Тратим фунт на ужин и кино, хотя могли бы то же самое получить за половинную цену. Но сейчас мы хотя бы существуем в гармонии друг с другом, живем в полном единении; эти отношения приносят радость и больше, чем все остальное, похожи на любовь. Я пришел к выводу: зрелая, сильная любовь — единственно здоровое, нормальное, приносящее удовлетворение чувство в абсурдном, больном и неуютном мире. Все, что мы можем, — это хранить верность и надеяться. Надеяться.
В Эшридже никаких перемен, прошло четыре дня — не недель. Через двадцать четыре часа казалось, что я вообще не уезжал. Салли вернулась, в ней все тот же напор, она следит за мной, я — за ней, все стало еще явственней, несмотря на мои чувства к Э. — стройной, зрелой, искренней по сравнению с Салли, этим лучезарным воспоминанием, обретшим теперь пухлую плоть. Салли вернулась, пробудив прежнюю атмосферу флирта. Бадминтон. Она играла с адмиралом, а я с Дайаной. После игры пили кофе, а потом она сидела и ждала, чтобы я присоединился к ней. Я этого не сделал — хотя мне пришлось пережить внутреннюю борьбу. Истинная нравственность — самая тяжелая добродетель. Борьба «свободной» воли с тем, что детерминировано; нечто творческое, но это так же трудно непрерывно созидать, как и поэзию.
Очередные, полные отчаяния ночь и день с Э. в Лондоне. Страшный холод, что усугубляет и без того тяжелую ситуацию. Положение Э. становится совершенно абсурдным; Сибил попросила ее съехать с квартиры на Эдвардс-стрит, так как она не платит за жилище. С должности социального инспектора ее уволили. Денег нет. Р. возьмет Анну, найдет для нее няню — сейчас у него хорошая работа, а Э. должна сама о себе позаботиться. Но она обещала найти Р. квартиру. Вот так и проходят ее дни — ищет квартиру для Р, зная, что в субботу ее вышвырнут на улицу. Как и всегда, сознание, что мы живем на краю пропасти, заставляет нас предаваться любви без остатка, жарко, радостно. Но снаружи нарастает опасность. Р. во многом ее контролирует; она задавлена его обвинениями и христианской терминологией. Э. уверяет меня, что это не так, но я-то знаю.
Ходили на выставку Дюфи в галерею Тейт; и первым человеком, кого там встретили, была Салли. Смущение. Так рисковать нельзя. Я что-то быстро сказал девушке и отошел в сторону. Э. вдруг приняла тон матроны — Салли показалась ей уродливой. Какое-то время я не говорил ей, кто такая Салли, но ложь тяготила, странный внутренний холод охватил меня, и тогда я сказал. Выставка яркая, веселая. Дюфи ходит по высоко натянутой проволоке; за исключением редких погрешностей, он прекрасно держит равновесие. Его падения ужасны, но достижения остроумны и приятны.
Салли преследует меня, подстерегает во время моих передвижений по Эшриджу. Она почти серьезно предлагает отпраздновать двадцать один год ее жизни и вступление в наследство во время плавания из Танжера в Йоханнесбург и предлагает мне принять в этом участие. Ее поклонение мне льстит, но и надоедает, а временами, в Эшридже — этом строгом оплоте добродетели, — расстраивает и смущает. Сама по себе она ничего для меня не значит, просто faute de mieux[470] развлечение, когда рядом нет Э.
