Другая сторона всего этого — литературная; эмоции переводятся в разряд опыта, а страдание — одно из самых ценных переживаний с этой точки зрения; оно все приводит в нужное состояние, закаляет лезвие клинка. Даже не Э., а сочинительство (я все больше считаю его скорее размышлением, чем писанием, ведь многое из того, что пишется, — скольжение по верхам, словоблудие, а не погружение в глубины нравственности) — моя самая большая любовь. Даже больше: когда Э. совершенно справедливо обвиняет меня в безынициативности, я только пожимаю плечами. Не могу ей сказать, что для меня все — литература, только одна литература, что я анализирую, смакую, накапливаю. Даже ее уход принесет плоды, пойдет в ту же копилку. Мне кажется, Э. думает, что я не очень литературно одарен — по ее понятиям; я ее не разубеждаю. Это компенсация? Не иметь ни энергии, ни желания присоединиться к какому-то союзу и потому придавать слишком большое значение внешнему положению. Буддизм — я нахожу в нем много полезных дефиниций, терминов. Хотя даже они меня теперь не интересуют — во мне растет, ширится некое обобщающее начало, и все детали, люди, вещи, лица, имена отступают на второй план.
Э. попросила Р. заняться разводом, но я ничему не поверю, пока не услышу, как развод подтвердят в суде. Она принимает решение, только если знает, что существует лазейка, которой при случае можно воспользоваться; у меня нет сомнений в том, что она допускает возможность, если будет нужно, приостановить дело.
Когда-то я сдерживал себя и реже делал здесь записи, теперь все наоборот. Оправдывая свою лень, называю это литературной бережливостью — все-таки старая, знакомая работа. Но жизнь не поощряет процесс внутрь — не наружу. Подробности не важны. Книга о Греции готова для публикации; Э., похоже, остается со мной — к лучшему или худшему; мы бедствуем, живем от недели к неделе, никакой новой одежды, отдыха, своего дома. Но во мне крепнет уверенность. Я
Ожесточенные ссоры с Э., и снова затишье. В основном они из-за Анны — чувство вины, стыд, смущение и такое типичное, необъяснимое желание ничего не менять. В этих ситуациях она абсолютно инертна, и теперь я не верю, что когда-нибудь буду с ней счастлив. Как будто у нее зашкаливает разум — время от времени он оживает, но явно разрушится, прежде чем будет удовлетворен. Она не предпринимает никаких попыток узнать, что происходит с Анной, потому что позвонить Молли Лор[501] «выше ее сил». Когда я назвал такое поведение гордыней, она истерически завизжала. Но ее снедают гордыня и стыд, и в этом она не хочет видеть извращенное самолюбие. Она считает себя чувствительной, но чувствительность распространяется только на ее собственные переживания и никак не на окружение. Только безумец может находиться рядом с ней, когда она такая: она теряет контроль над собой и погружается в необъяснимый, темный хаос, и тогда можно только ждать, пока она не выкарабкается из этой сумятицы и не обретет равновесие.
Странная, претенциозная девица, работающая с Э., до такой степени претенциозная, что выглядит карикатурно. Говоря о Родезии, сказала:
— Конечно, львы и змеи там не совсем такие, как в Соединенном Королевстве.
Словно эти несчастные создания не получили надлежащего воспитания.
Приятные часы, проведенные за игрой пьес из «Фицуильям Вирджинел бук»[502]. Фарнеби, Берд, Дауленд — все они удивительные открытия для меня: эксцентричный Фарнеби, печальный Дауленд, великий Берд. Пикантный Фарнеби, горький Дауленд и Берд, в котором есть все[503].
Выработал для себя стиль жизни — философское, размеренное течение, в котором могу существовать; каркас, систему мер, основание. Мое «я». Всегда к этому стремился; ведь в Англии, чтобы обрести веру в себя, надо уничтожить ряд барьеров — свое англичанство, прошлое ученика частной школы, бывшего офицера, христианина, выпускника Оксфорда! Все препятствует этому. Вот почему я люблю Э. В ней нет тысячи вещей, которые есть в других женщинах, но она
Летнее солнцестояние. Думаю, этот день для меня важнее всех других праздников года — в нем глубокая сила самосознания. Четыре великих праздника: зимнее солнцестояние — смерть; весеннее равноденствие — жизнь в смерти; летнее солнцестояние — жизнь; осеннее равноденствие — смерть в жизни.
