Переехали на последний этаж викторианского дома в Вейл-оф-Хелт. Из заднего окна вид на пруд, с фасада — на небольшой сквер и на холм, где находится паб. Вечерами там царит глубоководный мир — машины с угрями, неизвестной рыбой, мерцание оранжевых сигнальных огней. Переплетение черных ветвей на сером небе; со времени нашего переезда солнце здесь не появлялось. Чайки на замерзшем пруду; дом старый, чистый, но холодный; хозяйки — две старухи, деревенские старые девы; умопомрачительно уродливая мебель, обои, ковры, линолеум, что приводит в отчаяние Э., не говоря уже о новом для нас положении: теперь я уже не тайный любовник. Одолевают сомнения относительно будущего, судьбы Анны; переезд не мог происходить в более мрачном расположении духа. Никакого радостного волнения от нового жилища. Э. вообще приспосабливается ко всему с трудом, тут же особый случай. Поэтому мы разобрали не все вещи, вынули только самое необходимое, словно находимся в зале ожидания. Цыгане.
Конечно, мне здесь нравится — простор, зелень, высокий этаж. Думаю, меня устроила бы и oubliette[495], если бы оттуда был живописный вид.
В «Эвримен» сезон Кокто, личности в стиле рококо. Двойственный талант человека восемнадцатого века; делает все с изяществом, но с изрядной толикой поверхностности. Нет искренности; живой ум, лишенный цельности. Но «Вечное возвращение» — очень хороший фильм; оригинальный и трогательный[496]. Возможно, это из-за Тристана и Изольды, истории любви; в искусстве возможны вечные
Э.; бедность ее словарного запаса; чаек называет «белыми птичками». Говорит: «На дереве сидит коричневый фазан и смотрит на меня». А ее сон, будто она пытается на предыдущей квартире засунуть несколько шиллингов в газовый счетчик. Подхожу я, смотрю на счетчик, потом на шиллинги и говорю: «Дело не в них, Элизабет. А в тебе». Смешно или символично?
Сегодня утром над прудом кружили утки, одна утка с хохолком ныряла; призрачные стайки чаек. Кряканье селезней ночью, крики сов. Удивительный маленький оазис в Лондоне; Д.Г. Лоуренс правильно сделал, что поселился здесь.
Опять яростные ссоры. В пятницу ругались всю ночь. Четверг прошел под знаком любви, а в пятницу утром Э. нашла письма от Санчии, опоздала на сорок минут на ленч со мной, и тут все полетело под откос — споры, взаимное напряжение. На следующее утро она не захотела вставать, а я пошел звонить Рою и встретился с ним за ленчем. Он взял шесть кружек пива. Мы обсудили все недостатки Э. и признались, что оба любим ее. Но хотя я встретился с ним, желая принести жертву, однако при расставании был, как никогда, уверен, что делать этого не надо. Р. такой невероятный эгоцентрик, что ему невозможно противостоять. Э. называет его грандиозной личностью — он якобы велик и в достоинствах, и в недостатках, но трудно поверить, что человек, чьи взгляды так беспорядочны и ограниченны, может быть грандиозной личностью. Он наделен для нее очарованием Свенгали[497]; черно-белый, тогда как остальные серые. Р. нисколько не сомневается, что его убеждения и отрицания верны. В искусстве такой взгляд допустим — там вообще все допустимо, но в морали, в личных отношениях он представляет угрозу для общества и личности. Все мое существо восстает против двойственности Роя — против ауры величия и убежденности в том, что он прав, а все остальные нет, — что является сутью католичества; а также против нордической импульсивности, гипотетической склонности к насилию, против его темного, запутанного, неопределенного «эго». Люди, подобные Рою, не занимаются самоанализом, не устанавливают связи с внешним миром, не допускают (ведь это означает удар по самолюбию), что, помимо их философии, существуют другие ценности.
Мы с Р. спорили но поводу плотской любви — он называет ее животной похотью и отказывается признать важность такой любви в личных отношениях. Расстались, совершенно разругавшись. Я вернулся в Хэмпстед, отчаянно боясь, что Э. ушла, но мы бросились друг другу в объятия с той же страстью, что и раньше.
Д. Г. Л. «Белый павлин»; иногда текст такой детский, словно писал школьник; конечно, есть и великолепные места. Но вот что удивительно — даже когда текст совсем наивный, характеры все-таки живые. Они не кажутся искусственными, это живые люди, описанные наивным пером.
Жид «Тезей». Великий роман; Жид — единственный Тезей — обманщик, борец с предрассудками, свободный мыслитель[498]. Неизвестный, ритуалистический мир. Личность разрушает религиозное общество. Разрушитель религиозного общества. Разрушитель цивилизации, и потому наиболее цивилизованный.
Ощущение родства с Жидом; раньше такого не было. Теперь чувство большой близости, сочувствие.
