Мисс Скиннер, квартирная хозяйка, знаток своего дела. Человек анального типа; патологически ненавидит грязь. Она уже стала сомневаться (впрочем, совершенно справедливо), женаты ли мы; зовет нас людьми богемы; сегодня утром пришла к нам и ужаснулась беспорядку, в котором мы живем. На прошлой неделе она обнаружила у нас, по ее словам, девять бутылок из-под молока, постель же была не убрана весь день. Мы живем в беспорядке — это правда, но не в грязи. Я понимал: следует рассердиться, но она такой законченный экземпляр уверенного в своей правоте невежества, что мне почти доставляло удовольствие слушать, как она «отчитывает» нас.
— Вы не имеете права развешивать тут картины, — заявила она. — Мне это не нравится. — И, указывая на репродукцию греческой вазовой живописи, где изображен Минотавр с великолепным пенисом: — Вот уж грязь так грязь! — И добавила: — Такой квартиры вам больше не найти.
Проще объяснить жабе французские неправильные глаголы, чем оправдываться перед такими непримиримыми стражами общественной морали.
Очередной переворот, изменение в нашей жизни; мы решили съехать с квартиры. Э. провела вечер с Р. — обычный позитивно-негативный результат. Эти встречи всегда приводят к одному: она в очередной раз сознает, что балансирует на канате — границе между двумя враждебными державами. В субботу ходили смотреть новую квартиру; сняли. Дороговато, но квартира хорошая и хозяева люди вполне цивилизованные, не то что наш монстр. В воскресенье — крупный разговор; Э. сказала, что никогда не разведется с Р. Но в конце дня мы пили чай у новых хозяев, а старых предупредили, что съезжаем. Понедельник прошел под знаком утрат и горестей; новая работа Э. в полуподвальном помещении жутко ее угнетает; пустота, бесцельность, наша бедность, отчаянные попытки перепрыгнуть бездну от жалованья до жалованья и ощущение бушующего потока внизу. Ее обычные вопросы: куда мы идем? что все это значит? А когда я ничего не отвечаю: ты безнадежен; ты плохой; ты не
В голове бродит столько замыслов пьес — хватит на десять лет. А времени нет, никогда нет.
Жертва. Иногда кажется, что я могу пожертвовать Э. ради творчества. Однако не верю, что скромное сочинительство важнее женщины; просто, пожертвовав женщиной, можно все силы отдать литературе. А это морально недопустимо — как если бы я стал принимать средство, усиливающее половое влечение.
Новая квартира (Фрогнал, 55) устраивает нас — уютнее, больше уединения, атмосфера гораздо приятнее. Но наши отношения по-прежнему трудные, шаткие; чувствую, что Э. испытывает скуку, утрату интереса к жизни. Она слишком привязана к нашим делам: «более полноценная жизнь», «стимулирование», «пустые отношения» — такие слова произносятся, когда мы ссоримся. Конечно, в основе всего этого лежит ее собственная внутренняя пустота — неуверенность в себе, отсутствие творческого начала, богатого воображения. На свете нет женщины психологически менее устойчивой. В любой компании она чувствует себя не в своей тарелке: ей не хватает образования, savoir faire[499]. Она не умеет подать себя, не может самостоятельно общаться с новыми людьми из нашей среды. Не принадлежа ни к какому классу, она, однако, не обладает обычно присущими таким людям талантом и отвагой. Она находилась в тени Роя, пока наконец не выбралась на солнце, но теперь стремится вернуться назад. Теперь все наоборот: ей кажется, что тень и была солнечным светом, а солнце, где она сейчас находится, — это холод, тень.
Напечатал пьесу «Пассажир». Э. прочитала пять страниц, которые ей страшно не понравились; никуда не годится, отвратительно, тошнотворно — определения одно другого хуже. Я был потрясен не меньше, чем она, и весь вечер провел в страшном напряжении; у нас был Денис Ш. Возможно, она права — не в своей яростной реакции, а в том, что пьеса действительно никуда не годится. Одолевают сомнения — не дается стиль, его просто нет. Может, я гоняюсь за химерами? Или литература — только средство, не конечная цель, или еще хуже — тупик для меня? Иногда я чувствую себя совсем беспомощным, будто, сочиняя, воображая, страдая, я бреду как слепой, в то время как другие, и их много, в отличие от меня видят дорогу. Такие сомнения — адские муки; тогда я вдруг начинаю видеть в своем стремлении к самореализации, самораскрытию не raison d’etre[500], а бич Божий.
