— Слушай, купи Рыжинку, а? — предложил Калимак в последний день перед возвращением в Зарак. — Молодая, сильная. У нас уже в стойле десяток, поэтому мы сюда и приехали лишних пристраивать. Я обратно с попутной телегой доберусь.
— А давай, если я запрыгну на ее спину на полном ходу, ты мне ее так отдашь, — сказал Маура, поглаживая блестящие налитые бока гнедой кобылы. — Идет?
Калимак фыркнул.
— Да ну, ничего ты не запрыгнешь. Да и мне что с того? Я их так не отдаю, меня отец прибьет.
— Получишь удовольствие от зрелища, — ухмыльнулся мой хозяин. — И к тому же, ты думаешь, что не выйдет, так какая разница? Ну ладно, знаешь, что… Если промахнусь, получишь полный комплект одежды. Недавно приобрел, еще не потертая.
— И сапоги новые?
— И сапоги тоже.
— Идет.
Мы все отправились в ближайшее поле, уже голое и пустынное — последние колосья были недавно скошены. Калимак отвел свою лошадь подальше для разбега, оставил ее вдалеке и вернулся к нам.
— Давай, — произнес мой хозяин спокойно.
Его друг усмехнулся и тут же оглушительно свистнул, засунув пальцы в рот. Лошадь сорвалась с места и галопом кинулась в нашу сторону, поднимая вокруг себя клубы пыли.
— Самую быструю ему подсунул, — довольно сказал сам себе Калимак, стоя рядом со мной на жарком полуденном солнце. — Ух, навернется.
Я в ужасе открыл рот, поражаясь его беспечности. Предостерегать хозяина было поздно — он уже стоял посреди поля, внимательно глядя на приближающееся животное. Я заслонил лицо руками и отвернулся, в преддверии худшего. Хотя я уже был знаком с его талантом запрыгивать на спины разъяренных буйволов, лошадь все же была выше и скакала гораздо стремительнее.
Не услышав ни крика, ни страшных звуков ломающихся костей, я осмелился приоткрыть глаза. Маура как раз проскакал мимо, прочно сидя на спине кобылы. Я радостно и облегченно засмеялся, а отчаянный всадник, описав еще один круг по полю, подскакал к нам. Волосы его беспорядочно спадали на лицо взмокшими прядями, разгоряченные щеки порозовели. Спрыгнув, он подошел к Калимаку, все еще не пришедшему в себя от удивления.
— Ну как? — спросил он, улыбаясь.
— Чертов парень! — пробормотал Калимак сердито. — Забирай ее, — и совсем уже тихо добавил себе под нос: — Даже у меня так не получалось.
Несколько дней спустя Маура и я пошли в лес, чтобы набрать хвороста. Я никак не решался задать мучивший меня вопрос — что хозяин сделал с выигранной у Калимака Рыжинкой, которую я в стойле господина Ильба не видел.
Набрав полную связку сухих веток, Маура повернулся ко мне. Несколько секунд он пристально смотрел мне в глаза, а затем произнес небрежно:
— Отдал я ее.
— Кому, хозяин? — спросил я по инерции, даже не успев осознать, что мой первый вопрос не был произнесен вслух.
— Да так… Одной семье, — ответил он, пожав плечами. — Я ведь все равно не езжу никуда, до Зарака вообще рукой подать. А тем в хозяйстве пригодится.
— Вы бы себе ее оставили!.. — сказал я с сожалением и тут же смутился.
— Ничего, Бан, — улыбнулся он. — Когда мне понадобится, я достану. Держи!
И он бросил мне хворост.
[1] Остановите их! Не позволяйте, это враги! Они предатели! Помогите!
[2] Чудовище! Отпусти!
[3] Ты кто? Чего ты хочешь?
Зима в том году выдалась особенно лютой. Мне было уже десять (Маура все же научил меня худо-бедно считать на пальцах, и я был горд тем, что знаю свой возраст). Мороз сковал реку толстым слоем льда, и расколоть его топором или ломом было под силу далеко не каждому мужику. В бедных хибарах ветер свистел сквозь все щели, и от пронизывающего холода не спасали ни плотные одеяла, ни меховые шкуры. Даже в богатых хозяйских домах было весьма неуютно, несмотря на топившиеся очаги — об этом я узнавал от Маура, когда тот забегал к нам в лачугу спросить, не нужно ли чего, и заодно рассказывал новости. Он был одним из немногих, кто осмеливался в самую метель выходить наружу и собирать хворост для очага. Годы, проведенные вдали от всякого комфорта и уюта, закалили его.
Наша печурка была слишком маленькой, чтобы согреть помещение, и мы с отцом быстро простыли — а я, вдобавок к этому, по глупости наелся снега во дворе и сильно застудил горло. Пылая от жара и одновременно стуча зубами от холода, я лежал, свернувшись в комок под кипой одеял, и думал, что умираю. Отец настойчиво предлагал мне поесть, поднося то надоевшую овощную похлебку, то черствый кусок хлеба, царапающий горло. Я лишь вертел головой и отказывался, поглубже зарываясь в одеяла. Есть ничего не хотелось, воды оставалось совсем мало, а набрать ее в реке не было сил ни у меня, ни у него.
Словно сквозь туманную пелену, в полубеспамятстве я вдруг ощутил обнявшие меня крепкие руки, осторожно приподнимающие мою голову и нежным прикосновением отводящие спутанные влажные кудри со лба. С трудом разлепив горящие веки, я увидел совсем близко склонившееся надо мной знакомое лицо, очень крупные выступающие белые зубы и подбородок с узкой вертикальной вмятинкой, почувствовал теплое дыхание с запахом сушеных листьев мяты и дикого меда.
