Дни, месяцы, годы полностью

Семь зерен глядели из серого сморщенного нутра, словно семь одиноких голубых звезд, рассыпанных по ночному небу. С початком в руках деревенские молча отошли к навесу, огляделись по сторонам и увидели глиняный чан – циновку с него сорвало ветром и отнесло к очагу, что стоял у края оврага. В чане не было ни капли воды, только толстый слой пыли. Бамбуковая жердь, что торчала из стенки чана, растрескалась. Возле чана по-прежнему стояла посуда старика, на столбе висела плеть и весы. В пяти чи поодаль, рядом с забором из циновок, был насыпан холм, густо поросший травой, холм круто возвышался над землей, а рядом деревенские увидели заросшую канаву в полтора чи шириной, пять чи длиной и три чи глубиной. В густой траве, прижавшись к стенке канавы, лежала собака, от нее остались только кости да изъеденная червями шкура. Пустые глазницы зияли чернотой. Солнце до того иссушило тело собаки, что оно выкатилось наружу, словно охапка сухого сена, стоило только поддеть его ногой. И тогда люди увидели, что яма эта вырыта точь-в-точь как могила под гроб. Сердце у них упало, стало ясно, что там, под землей, лежит тело Сянь-е. Деревенские решили раскопать могилу, чтобы перенести останки на кладбище, но при первом же ударе лопаты раздался сине-белый хруст, словно лезвие споткнулось о дремучие корни. Люди осторожно сняли с могилы дерн, смели рыхлую землю, и их взгляды ударились о тело старика. Исподнее на Сянь-е сгнило и смешалось с землей. Плоть истлела, кости распались. Из могилы струился едкий белый дым. Одна рука Сянь-е лежала прямо под стеблем, а прижатое к стенке тело было сплошь изъедено червями, червоточины покрывали его так густо, как звезды покрывают небосвод, как шашки – игральную доску. Кукурузные корни розовыми лианами оплетали останки Сянь-е, вонзались в червоточины и обвивали его грудную клетку, ноги, руки и живот. Несколько красных корней, толстых, как столовые палочки, пробуравили плоть старика и вонзились в белоснежные кости его черепа, ребер, таза и рук. Тонкие красно-белые корни впились в глазницы и вышли через затылок, чтобы крепко вцепиться в твердую землю на дне могилы. Каждую кость в теле Сянь-е, каждую частицу его плоти оплетала паутина корней, тело старика было уже не отделить от кукурузы. И только тут деревенские увидели, что из сухого стебля с обломанной макушкой растут два новых побега, они пережили зиму и лето, сохранив едва заметную влажную зелень.

Деревенские подумали и решили оставить Сянь-е в могиле. Туда же положили иссохшее тело собаки и засыпали яму. От свежей земли на склоне горы Балибань веяло теплым белесым тленом. Закопав старика, деревенские собрались было идти, но тут кто-то увидел на лежанке под навесом вымоченный дождями календарь. А в траве поодаль нашли старый, покрытый зеленой патиной медяк. Патину поскребли, и под ней проступил иероглиф. Поскребли медяк с другой стороны – там был отчеканен точно такой же иероглиф. Ни один человек на хребте не видал еще, чтобы у монеты были две одинаковых стороны. Деревенские поглядели на медяк, покрутили его в руках да и бросили обратно на землю. Солнце в тот день светило ярко, и монета летела, разрубая толстые жерди лучей, вызвякивая алую лепестковую трель, пока не ударилась о землю и не скатилась в овраг.

Календарь деревенские забрали.

Дни шли за днями, скоро настала последняя пора осеннего сева, жители хребта Балоу доели подаяние, что собирали дорогой, но так и не нашли, чем засеять землю, и снова рекой потекли с хребта, ушли на равнину спасаться от голода. И уже через две недели в горах Балоу, что раскинулись на сотни ли, снова воцарились пустота и безмолвие, в тишине можно было услышать, как наскакивают друг на друга солнечные лучи, как звенит, опускаясь на землю, лунный свет.

В деревне осталось всего семь парней из семи семей. Они были молоды, здоровы, полны сил, и на семи горных склонах они поставили семь навесов, и на семи участках бурой земли, палимой беспощадно острыми солнечными лучами, вырастили семь зеленых и нежных, как масло, кукурузных ростков.

Мир окрасился в осень.

Не успели оглянуться, как наступила пора собирать урожай. Горные склоны тонули в сладком запахе кукурузы, до того вязком, что не отделаться. На стрехах, на травах, на волосах людей в поле, всюду повисли тяжелые капли осенней желтизны – висят, того и гляди упадут, сверкают агатовым блеском, озаряя деревню.

Озаряя весь горный хребет.

Озаряя весь мир.