У меня было еще много аргументов, но Кира Дмитриевна мягко прервала меня жестом. Улыбнувшись, она сказала:
– Да, я вижу, что он хороший человек. Не думаю, что такого, как ты, мог воспитать плохой…
Она подвинула папку к себе и с полминуты рассматривала Славины работы. Потом закрыла и решительно сказала:
– Не существует такого закона, который запрещал бы мужчине усыновить ребенка. Мы поговорим с Ваней, и если он подтвердит свое желание, то я со своей стороны буду всячески способствовать тому, чтобы вы стали одной семьей. Но главное решение здесь не за нами, не за Ваней и даже не за судом. А за твоим отцом. Сюда должен прийти он и лично изъявить желание. Пока этого не случилось, мы ничего не можем делать, понимаешь?
Уж это я прекрасно понимал. Выходил от Киры Дмитриевны вроде и с хорошим настроением, потому что она меня услышала и поняла, а вроде и со смесью раздражения и скуки. Если бы правда пришлось договариваться только со Славой – это одно. Он бы легко согласился. Но сейчас он начнет советоваться со Львом, а тот опять скажет про алкоголиков, наркоманов, преступников, генетику и ворье. Я, конечно, и сам убедился, что Ваня не сахар. Он через слово матерился, жаловался, что курить тянет («а тут эти суки следят»), почти каждую нашу встречу умудрялся у меня что-нибудь стянуть из карманов, да так, что я и не всегда замечал. Привести его вот такого домой, на попечение Льву, и правда страшно. За Ваню.
Я понимал, почему Ваня такой. Он жизни нормальной никогда не видел, каким ему еще быть? С самого рождения его предали, отказали ему в любви, а больше никто полюбить его и не пытался. Вот он и болтается в этой неуютной среде, бедный Ваня, раненный в самое сердце. Но, если Льва послушать, выходит, что раненый сам виноват, что его ранили. Не знаю…
На обратном пути, когда я шел вдоль ворот, меня поймала какая-то женщина с очень красными губами. Растрепанная вся, лохматая. Запыхавшись, она протараторила свой вопрос:
– Мальчик, ты из детского дома? Ты Леню Захарова знаешь?
Я, конечно, никакого Леню не знал. Так и хотел ей ответить, но она выпалила:
– Просто я его мама!
И тогда я посмотрел на нее внимательнее. Заметил попытки скрыть под толстым слоем макияжа отекшее лицо, по которому легко можно узнать алкоголика. А за навязчивым сладким запахом духов – запах спиртного.
– Я его знаю, – вдруг сказал я.
У женщины сразу глаза загорелись.
– Знаю, – повторил я. – Леня очень хороший парень. Лучше всех у нас учится, по всем предметам успевает, и в математике разбирается, и в языках.
Я сначала испугался своего вранья: а вдруг этот Леня маленький еще? Но потом решил, что, наверное, моего возраста, раз она у меня спрашивает. И продолжил заливать:
– К тому же очень творческий. Картины рисует. А песню с трех нот может угадать. Все учителя говорят, что растет великий человек.
Мама неизвестного Лени слушала про своего сына с нескрываемым восхищением. Даже не знаю, зачем я это все нес. Наверное, мстил за Ваню. Хотел показать этой горе-мамаше, что эти ребята и без таких пьющих забулдыг прекрасно справляются. Пускай они вам не нужны, а вы им – еще ненужнее.
Обойдя женщину, я бросил ей через плечо:
– Только это все не ваша заслуга. Просто Леня такой. Не благодаря вам, а вопреки.
Дома, конечно, ужас что началось. Лев сначала ругался на меня за то, что я, не спросив никого, поехал один решать вопросы, которые вообще меня не касаются. А почему они меня не касаются, если я уже полгода езжу к Ване? Потом Лев ругался со Славой, потому что Слава не поддержал его в этой ругани. Потом ругались мы втроем. Потом Лев сказал Славе:
– Я уйду, если ты примешь решение взять ребенка.
– Это шантаж? – спросил Слава.
– Это адекватность.
– Как интересно ты называешь шантаж.
– Вы что, не понимаете, какая это ответственность? – Лев посмотрел сначала на меня, потом на Славу. – Вы – две дурацкие утонченные личности, которые легко купились на грустные истории. Но воспитывать детдомовца – это не так классно, как вам представляется в вашем воображаемом мирке.
Тогда я сказал:
– Поэтому нам нужен ты.
– Зачем?
– Ты единственный среди нас логичен, адекватен и осознаешь в полной мере, что происходит, – пояснил я. – Поэтому без тебя это превратится в хаос. Но с тобой мы справимся.
Ему, кажется, были приятны эти слова, но он сказал:
– А потом именно на меня он будет спускать всех собак, прямо как ты.
– Да, – согласился я. – Ты умеешь ужасно раздражать.
– Вот видишь.
– Думаю, именно это в тебе особенно ценно.
Мне было тяжело объяснить, что я имел под этим в виду. Но мне действительно казалось, что самые яркие уроки домашнего воспитания были для меня в наших ссорах, в этих вспышках раздражения, даже в тех двух несчастных ударах. И именно они сблизили нас, превратили в настоящих отца и сына.
Лев перешел к другому аргументу «против», но это было хорошо. Если он менял аргумент, значит, предыдущий перестал работать.
– Мы собирались уезжать, – напомнил он. – Усыновление предполагает, что за нами не меньше года должны бдеть органы опеки. В таких условиях переезд в ближайшее время будет невозможен.
