– Не знаю. Вообще-то если тебя сейчас умирать не тянет, то вряд ли начнешь… Слушай! – Меня вдруг озарило. – Может, не обязательно умирать по-настоящему? Начни притворяться.
– Как это?
– Я научу тебя убедительно задыхаться. Я знаю, как это.
– Но я не хочу, чтобы меня похоронили.
– Да это же понарошку!
– Как игра?
– Да. Только серьезная игра. Без смеха.
Вообще-то я думал, что симулировать – легко. Я сто раз так делал, только не перед Львом, а перед школьной медсестрой, чтобы отпроситься с уроков. Мой организм меня здорово слушался: когда я хотел, чтобы у меня поднялось давление, то заставлял себя волноваться. Специально думал о какой-нибудь тревожной ерунде, чтобы сердце в груди забилось быстро-быстро, а потом шел в медкабинет, и тогда отметки на тонометре были не ниже ста сорока. Это всегда работало. Я вообще хорошо понял, как работает мой организм: знал, как мне стать бледным, красным, мокрым, горячим… Почти все в моем теле отзывалось на нервные переживания, а как специально довести себя до нервного исступления, я отлично понимал.
Но Ваня, похоже, так не умел. В его исполнении астматический приступ напоминал эпилептический припадок, а уж чтобы симулированные судороги отличить от настоящих, и медицинского образования не нужно. Все это очень походило на дешевый спектакль, а потому я понял, что план «Б» провалится.
– Ладно, Вань, прекращай, – прервал я его старания. – План отменяется.
– Непохоже? – спросил он.
– Угу, – кивнул я.
– Что тогда делать?
– Есть еще завтра. Просто делай все так, как он говорит. И не спорь.
А на завтра был запланирован поход в театр. Я специально выбрал мюзикл как легкое и ненапряжное представление, потому что боялся, что серьезную драматическую постановку, поставленную по какой-нибудь русской классике, Ваня просто не высидит.
Оказалось, что в театр детдомовцев никогда не водили. Поэтому пришлось дать Ване короткий инструктаж о правилах поведения:
– Там нельзя шуметь, бегать, вставать с кресла, громко что-то комментировать и есть во время представления. Это понятно?
– Понятно, – бодро кивал Ваня.
Оставалось самое сложное.
– Какие вещи ты с собой взял?
Ваня взял с собой джинсы, выцветшую футболку с Человеком-пауком и растянутую толстовку. Черт…
Увидев мой растерянный взгляд, он спросил:
– В театр так не пускают?
– Пускают, – ответил я. – Но Льву не понравится.
За это время Лев даже Славу приучил ходить в театр в рубашке. Правда, джинсы Слава при этом все равно носил рваные и кеды переодевать отказался.
Я полез в шкаф, на самую верхнюю полку, где хранились вещи, из которых я вырос. Долго пытался найти хоть какую-нибудь рубашку и все, что находил, кидал Ване:
– Меряй.
Начался настоящий показ мод. Ваня крутился перед зеркалом и театрально расхаживал туда-сюда. Часть рубашек оказалась ему большой, и плечи некрасиво висели, часть – маленькой и тесной. В конце концов мы подобрали идеальный вариант – белую.
Джинсы Ване я разрешил не менять, но вспомнил про обувь.
– У тебя с собой только те кроссовки, в которых ты вчера прошелся по луже?
Ваня кивнул. И поспешно добавил:
– Но они высохли!
– Не в этом дело, – нахмурился я. – Их теперь в приличный вид только стирка приведет. И то не факт… Какой у тебя размер ноги?
Вообще-то я даже нашел ему классические туфли, которые носил в начальной школе под костюм. Но когда Ваня надел их с джинсами, мой внутренний Сергей Зверев взбунтовался от дикости такого сочетания. И я нашел ему кеды. В детстве кеды рвались на мне раньше, чем успевало закончиться лето, так что и эти оказались потрепаны жизнью.
– Они ведь тоже старые и некрасивые, – заметил Ваня.
– Ты не понимаешь. Сейчас так модно.
Когда Ваня встал перед зеркалом в моей одежде, я вдруг подумал, что его лицо больше не кажется пыльным. Обыкновенное такое лицо, ребячье. Наверное, это старая детдомовская одежда оставляет на нем какой-то отпечаток неуютного сиротства, а вот так – совсем не отличишь от любого другого ребенка. Разве что глаза выдают.
Ваня перед Львом и правда будто притих. Старался ничего не говорить первым, даже в машине со мной не разговаривал. Я видел, как тяжело ему дается это молчание. Да еще и театр находился прямо на территории парка с аттракционами, а он на них, наверное, никогда и не катался. При виде жалкого подобия американских горок глаза у Вани распахнулись широко-широко. Думаю, ему очень хотелось выругаться от восхищения, но он сдержался.
А внутри, в вестибюле, я его потерял. И даже не сразу это заметил. Мы вроде бы все вчетвером разглядывали афишу на предстоящий месяц, и он вроде бы крутился где-то рядом, как вдруг Лев спросил:
– Где Ваня?
Я обернулся, но его нигде не было. Пошел искать, а людей вокруг куча, и дети снуют туда-сюда, тоже все в белых рубашках, и каждый второй похож на Ваню. Заиграла музыка. Я сначала не придал этому значения, даже разозлился на нее – чего она играет, когда у меня такая ситуация!
