На другой день погода совсем испортилась. Проснувшись около семи, он было стал собираться, чтобы снова ехать в порт, но выглянул в окно и только пристукнул по раме. Дождь хлестал. Улица походила на речку. Голые липы чернели у домов, как трещины в стенах. Он пошел в кухню, кивнул сидевшей в своей комнате девушке, налил из-под крана воды, однако сделал всего глоток, вспомнив, что перед тем, как встать, разговаривал с ней. Сама беседа почти выветрилась, он припоминал лишь, как говорил, что верит не советнику, а своей памяти об отце, причем обращался к девушке по имени и смотрел на залитую солнцем улицу. Поставив стакан, он взглянул на часы, потом на расплавленное дождевой мутью окно и сел к столу. Мысли о рыбном базаре, о гостинице и теперь об этом сне обращались чем-то вроде страха перед неизвестной болезнью. Хорошо помня, что начал собираться после слов девушки о том, что опаздывает к парому, он прижимал ладонь к голове, как держат руку на лбу больного. Успеть к прибытию уже было и впрямь невозможно. Посидев еще немного, он тихо, точно боялся разбудить кого-то, вышел из квартиры и спустился к домохозяйке. Та уже была в своем фартуке, с чертежом какой-то балюстрады в руке. Он хотел спросить о пароме, но осекся, заметив на компьютерном мониторе картинку причала с веб-камеры. Женщина все поняла без слов, позвала его войти и махнула чертежом на экран.
Паром стоял с поднятыми воротами и опущенной аппарелью. Выгрузка с автомобильной палубы, судя по красному глазу светофора перед съездом, еще не началась. По трапу сходили редкие, горбившиеся под дождем фигуры. Изображение обновлялось каждые четыре-пять секунд, так что человека, исчезавшего, как по мановению волшебной палочки, в начале схода, не всегда можно было признать в том, кто затем возникал в конце лестницы. Когда включился зеленый сигнал, на аппарели на те же несколько секунд встал почтовый фургончик, после чего картинка будто залипла, и что камера продолжала работать, было видно лишь по гуляющему рисунку дождевой ряби на бетоне.
– Это у нас вместо развлечений, – сказала домохозяйка. – Утром и вечером.
– А музеи?
– Ну, это не для нас.
– А… мятеж?
– А что – мятеж?
– Такое событие.
– Мятеж… У меня тогда было два события: канализацию прорвало и мужа не стало.
– Мужа?
– Пошел в управу за слесарем – телефон тогда тоже отключили, – завернул к полюбовнице, да так и остался… Так что кому событие, а кому – кой-что из трубы. А вы кого-то встречаете?
– Да нет. – Андрей поднялся. – Скорее… как вы.
– Развлекаетесь?
– Жду новостей.
Выйдя на лестницу, он по рассеянности спустился в вестибюль, минуту-другую, как будто раздумывая, куда идти, смотрел на улицу, потом вернулся в квартиру и снова сел в кухне. Настенные часы с мутным, точно заросшим солью стеклом показывали без четверти восемь. По карнизу барабанил дождь. Андрей ткнулся затылком в угол. Мысли скакали с пятого на десятое, от парома к гостинице и от гостиницы бог знает куда, и, как мог, он оттирал их к глухим, безопасным закоулкам, где памяти недоставало бы рук до настоящего. Ему снилось, что в ту, полусказочную, поездку на остров он играл возле каких-то старых, с геранями и кошками, домов на солнцепеке и что, не исключено, один из домов был тот, в котором сейчас он прятался в темном углу. Вещи, думал он, переживают людей, если смотреть на них со стороны. Цветы и кошки маскируют обрыв. Прохожий волен обманываться открыточным видом кулисы, но тот, кто попадает внутрь, оказывается в западне. Тут, с исподу, небо разваливается целлюлозной фиброй и время выпарено, как соль. Жить тут можно только на положении проекции, от света до света, исчезать в одном месте экрана и являться в другом. Все приемлемо и равно с этой бархатной изнанки зрения, ложь и правда, солнечные зайцы и грязные чудовища – все имеет виды на становление, и узнавать себя в темном типе через улицу бывает не более странно, чем слышать по телефону эхо своего голоса. Мальчишка, игравший под липовой сенью будущего, проиграл, так как не углядел негодяя, не окоротил его ни когда тот, полагая свой выбор единственно возможным, как самоубийца к стволу, прикладывался к телефону, ни когда, подтягивая кобуру, шел открывать на стук домовладелицы – звук хотя и не громкий, но тревожный, частый, с трубным дребезгом. Он опять посмотрел на часы, отвернулся, как от наваждения, от слепых стрелок, срезавших больше часа, и через силу, как от ложа, подался от стены – в дверь действительно стучали…
Домовладелица, взволнованная настолько, что задыхалась, не могла говорить, жестом позвала его за собой и, когда они спустились к ней, ткнула пальцем в монитор:
– Вот!
