Спустя несколько минут Курт начал набивать трубку. Время от времени он шумно выдыхал носом, как делал, когда бывал растерянным.
Мешочек с табаком шуршал.
Затем заскрипела дверь в комнате Надежды Ивановны. Медленно, очень медленно шарканье приближалось к гостиной… Замерло. Затем, через щель, проник голос Надежды Ивановны, тонкий, но пронзительный, с характерной подымающейся интонацией:
— И чтобы Саша не забыл потом захватить банку с огурцами.
Курт медленно встал, обошел кругом стол, раскрыл настежь дверь в комнату и сказал:
— Надежда Ивановна, Саши сегодня не будет.
Надежда Ивановна с мгновение не знала, что сказать, но затем нашлась:
— Не страшно, огурцы долго хранятся.
— Надежда Ивановна, — сказал Курт… Поднял обе руки, но опустил их и сказал:
— Надежда Ивановна, присядьте на минутку.
— Я уже позавтракала, — сообщила Надежда Ивановна.
— Присядьте на минутку, — повторил Курт.
Надежда Ивановна медленно прошаркала вокруг стола, села на краешек стула, поставила принесенную банку с огурцами на стол и сложила свои натруженные, с выступающими сухожилиями, руки друг на друга.
— Надежда Ивановна, — начал Курт. — Дело в том, что Саши, скорее всего, не будет какое-то время.
— Он заболел? — спросила Надежда Ивановна.
— Нет, — ответил Курт. — Саша на Западе.
Надежда Ивановна поразмышляла.
— В Америке?
— Нет, — ответил Курт, — не в Америке, на Западе. В Западной Германии.
— Я знаю, — произнесла Надежда Ивановна. — Западная Германия, это в Америке.
Ирина не выдержала.
— Саши нет, — закричала она. — Умер, понимаешь, умер!
— Ирина, — обратился к ней по-немецки Курт, — что ты такое говоришь!
К Надежде Ивановне он обратился по-русски:
— Саша не умер, Ирина имеет в виду, что он очень далеко. Что никогда больше не приедет к нам.
— Но в гости-то приедет, — уточнила Надежда Ивановна.
— Нет, — ответил Курт, — и в гости не приедет. Больше на данный момент я ничего не могу сказать.
Надежда Ивановна медленно поднялась, прошаркала обратно в свою комнату. Дверь снова скрипнула, закрываясь.
Бесконечность.
Ахим Шлипнер сказал, что нельзя досчитать до бесконечности.
Александр лежал в своей деревянной кроватке и мечтал о том, чтобы досчитать до бесконечности. Он мечтал, что станет первым, кто досчитает до бесконечности. Он уже знал, как считать. Он считал и считал. Он уже досчитал до головокружительно огромных чисел. Миллионы, триллионы, квадриллионы, тысячи миллионов квадриллионов… И вот одним махом он оказался там — в бесконечности! Шумные аплодисменты. Теперь он стал знаменитым. Он стоял в «чайке» с открытым верхом, в легендарном советском автомобиле для государственных деятелей, с кучей хрома и ракетообразными задними антикрыльями. Машина медленно катила по улице. Справа и слева люди стояли, тесно прижавшись друг к другу, как на Первомае, и махали ему, маленькими черно-красно-золотыми флажками…
И тут по голове ему стукнули книжкой. Это была фрау Ремшель, она следила, чтобы все спали. Кто не спал, получал книжкой по голове.
Забрала его мама. Уже темнело. Скоро придет человек, зажигающий фонари.
— Мама, когда же мы поедем к бабе Наде?
— Ах, Сашенька, еще надо подождать.
— Почему всегда надо так долго ждать?
— Радуйся, Сашенька, что надо долго ждать. Когда вырастешь, всё будет происходить очень быстро.
— Почему?
— Просто так устроено — когда взрослеешь, время начинает идти быстрее.
Ошеломляющее откровение.
А вот они уже и в «Консуме»[6]. «Консум» располагался на полдороге. Дорога была длинной, особенно по утрам. Обратная дорога казалась короче. Он размышлял, не связано ли это с тем, что после обеда он чуточку повзрослел.
— Ты со мной зайдешь? — спросила мама. — Или здесь на улице подождешь?
— С тобой, — ответил он.
В «Консуме» продавали молоко по талонам. Большим ковшом продавщица наполняла молочник. Раньше это всегда делала фрау Блумерт. Но фрау Блумерт арестовали. Он даже знал, почему — она продавала молоко без талонов. Ахим Шлепнер так сказал. Молоко без талонов запрещено строго-настрого. Поэтому Александр был в ужасе, когда услышал, как продавщица сказала:
— Не страшно, фрау Умницер, тогда занесете талоны завтра.
Мама всё еще искала талоны в своем портмоне.
— А я не хочу молока, — сказал Александр.
— Что?
Ужас сказался на его голосе. Он едва мог говорить.
— Я не хочу молока, — тихо повторил он.
Мама забрала молочник.
— Ты не хочешь молока?
Они вышли из магазина, он еле волочил ноги. Мама присела рядом с ним на корточки.
— Что случилось, Сашенька?
По слогам он поделился своими опасениями.
Мама рассмеялась.
— Но, Сашенька, меня не арестуют!
Он расплакался. Мама взяла его на руки и поцеловала.
Она называла его
У пекаря ему купили медовое пирожное. Сладость меда смешалась с солью слез на губах. В мире понемногу всё налаживалось.
— Но фрау Блумерт арестовали, — сказал он.
— Ах, глупости! — мама закатила глаза к потолку. — Мы же не в Советском Союзе!
— Почему?
— Да это я так сказала, просто, — сказала мама. — Только бабушке не говори, что в Советском Союзе арестовывают.
