— Это значит, один должен броситься в костер, чтобы воскреснуть на небе солнцем.
— Почему?
— Один должен принести себя в жертву, чтобы другие могли жить.
Ошеломляющее откровение.
Мама уложила его в кроватку.
— Полежишь со мной?
— Не сегодня, — ответила мама, — я как раз сделала укладку.
И ушла, прошелестев платьем.
Сегодня ему совсем не по себе. Из темноты выплывали образы. Он думал о боге, которому нужно броситься в костер. Всплыло слово «кипитализм». Горячее, кипящее. В бурлящем супе плавали пираньи. «Не суй палец», — предупреждал папа. На песке в пустыне танцевали босые ацтеки, их лица были искажены болью. «Вильгельм, Вильгельм», — закричала бабушка. Пришел Вильгельм и потушил всё огуречным рассолом. Мама в роскошном платье раздавала ацтекам обувь. Вышедшие из моды женские туфли. Ацтеки рассматривали их удивленно, но всё же надевали. И брели по пустыне, пропитанной огуречным рассолом. Их каблуки увязали в желтом иле. Александр проснулся, и его вырвало, с привкусом лимонного крема. После этого он три дня температурил.
В апреле у него день рождения. Он получил в подарок самокат (с накачивающимися колесами), плавательный круг и гусеничный трактор, на электроприводе.
В гости пришли Петер Хофманн, Матце Шёнеберг, Катрин Мэлих и тихая Рената. Петер Хофманн съел три куска торта. Играли в «ударь кастрюлю».
Так как ему уже исполнилось пять, он снова спросил:
— Мама, когда же поедем к бабушке Наде?
— В начале сентября.
— А сентябрь когда?
— Сначала будет май, потом июнь, июль, август, а потом сентябрь.
Александр разозлился.
— Ты мне говорила, что, когда взрослеешь, время идет быстрее.
— Когда становишься взрослым, Сашенька. По-настоящему взрослым.
— А когда я стану по-настоящему взрослым?
— По-настоящему взрослым ты станешь в восемнадцать.
— Я буду высоким? Таким же высоким, как папа?
— Наверняка выше.
— Почему?
— Ну, так устроено. Дети, как правило, выше своих родителей. А родители в старости становятся снова немного ниже.
Тут она перешла на немецкий:
Началось лето.
Сперва нужно было выпрашивать разрешения ходить в шортиках. Но уже спустя несколько дней лето разгулялось, незаметно распространилось повсюду, заняло все уголки Нойендорфа, выгнало прохладу из влажной земли. Трава стала теплой, в воздухе с гудением роились насекомые, и никто не вспоминал уже о мурашках от холода при надевании шортиков. Никто не мог себе представить, что однажды лето закончится.
Катание на роликах. В моде были ролики с металлическими колесиками. Они здорово громыхали. Выскочил Вильгельм:
— Это же невыносимо, балаган!
Мастерили лук. Стрелы из побегов неизвестно как называющегося кустарника, острие обматывали медной проволокой. Уве Эвальд выстрелил Франку Петцольду в глаз. Больница, суровая взбучка.
Рисовали мелом на дороге. Петер Хофманн нарисовал свастику. Но тут же, добавив штрихов, превратил ее в окошко.
Еще строго-настрого запрещено спускаться в бункер. Старшие всё равно спускаются. И малыши. Когда Александр зашел в бункер, из глубины выглянул призрак — одна лишь голова, с пунцовыми щеками. От ужаса у Александра волосы встали дыбом. Он молча кинулся к выходу.
Не запрещено, но как-то и не разрешено — играть с Ренатой Клумб в наездника и коня. Она должна лечь в траву, животом вниз, задрав юбку. Он садится сверху. Двигаться в этой игре Ренате не положено. Хватит того, что в некоторых местах они соприкасаются кожей.
Наелись с Матце зеленых яблок. А потом — понос.
Катрин Мэлих защемила пальцы в лежаке.
В песочнице у Хофманнов строятся города для красноклопов. Их сейчас масса. Камни нагреты солнцем, они сидят на них, неподвижно, кучами.
И когда лето окончательно замирает, когда дни больше не трогаются с места, когда время, несмотря на все обещания, перестает идти, а Александр уже почти забыл, мама говорит:
— На следующей неделе мы едем к бабе Наде.
— На следующей неделе, — сообщает Александр, — я поеду в Советский Союз.
Ахим Шлепнер делает вид, что его это не впечатлило.
— Советский Союз — самая большая страна в мире, — говорит Александр.
Но Ахим Шлепнер возражает:
— Америка больше.
Путешествие в зеленом вагоне. Спальном вагоне, уютном, как домик на колесах. Еще можно заказать чай. На стаканах нарисован Кремль. Вокруг Кремля кружится маленький спутник.
В Бресте смена колес. В Советском Союзе колея шире.
— Правда же, мама, Советский Союз — самая большая страна в мире.
— Да, конечно.
Он ничего не помнит. Но ему всё знакомо. Даже запах московских такси — смесь слегка подгоревшей резины и бензина. Казалось, что вся Москва пахнет, как такси.
Красная площадь: очередь перед Мавзолеем.
— Нет, Сашенька, у нас нет времени.
Зато эскимо. И простокваша с сахаром.
Метро гигантское. Он немного боялся эскалатора. Еще больше дверей.
Затем еще три дня на поезде. В Свердловске пересадка. И еще полдня. И, наконец, Слава.
Вокзал располагался за чертой города. Их встретил джип, объезжавший, сильно петляя, ямы на дороге. Не ямы — кратеры.
Поселок. Дощатые заборы. Дома из бруса. И каждый выглядел так, как будто в нем могла жить баба Надя.
