Дни убывающего света полностью

Еще ночью накануне, в ночь до выяснения диагноза, после того как он часами лежал без сна, обессиленный жужжанием кислородного аппарата пожилого соседа, немилосердно проникающим в уши сквозь беруши, где-то около трех ночи, задав себе все вопросы, прокрутив все возможности, наконец встав и проскользнув в коридор, напрасно пытаясь локализовать проблему на анатомическом атласе — после всего этого он в конце концов подумал: всё равно — что бы и где бы это ни было — ему это вырежут, а он будет бороться, так он думал, за эту жизнь, и при слове «бороться» он непроизвольно увидел себя бегущим по Гумбольдтхайну[11], пытающимся в забеге выиграть свою жизнь, думал он, бегом выгнать из себя болезнь, бегать до тех пор пока от него ничего не останется кроме ядра, кроме самой сути, до тех пор, пока между кожей и сухожилиями просто не останется места ни для какой чужеродной ткани…

Нечего вырезать, нечего локализовать. Это шло из него самого, из его иммунной системы. Нет, это и была его иммунная система. Это был он сам. Он сам стал болезнью.

Голос в его ушах еще пару раз что-то промурлыкал. Скакнул, прокудахтал. Засмеялся…

Он снял маску для сна. Проверил, не заметил ли кто-то, что он покраснел… Но ни никому не было до него никакого дела. Толстяк с золотой цепью (который вот умудрился же не заработать себе никакого рака) пялился в свой экран. Блеклая мамаша пыталась немного поспать. Только ребенок смотрел на него, сияющими глазами цвета колы.

Мехико, аэропорт. Дуновение теплого ветра. Когда он ступил на землю города (страны, континента), мелькнула мысль, что запах не такой, как от нитратных удобрений в зимнем саду у бабушки.

Такси. Водитель мчит как ошпаренный, криво повиснув на своем сидении, наполовину высунувшись в открытое окно. Американские горки. Александр откидывается на спинку. Такси несется по широкополосным avenidas[12], водитель рывками выворачивает руль, шины визжат, где-то не там повернул на кольце, протискивается в просветы шириной с игольное ушко, трафик снаружи рычит, резкий поворот направо, затем улица сужается, слева и справа люди на тротуаре, водитель едет на красный, в этот момент, первый раз, он поворачивает голову, чтобы проверить, свободна ли дорога.

Отель «Borges» — рекомендация от Backpacker. В centra historico[13], 35 долларов в сутки. На ресепшн сотрудник с молочным лицом в синем костюме объясняет ему что-то, он не понимает. El cinco piso — всё, что он понял — пятый этаж. Номер большой, вся мебель перекрашена в бордовый цвет, даже безвкусицей не назовешь. Александр падает на кровать. Что теперь?

Он выходит на улицу. Смешивается с людьми. Восемь часов вечера. Улицы полны, он плывет с толпой, вдыхает дыхание других. Приземистые полицейские, одетые в бронежилеты несмотря на жару, свистят в свистки. Споткнувшись, он чуть не падает в яму размером с крышку от люка — его подхватывают идущие навстречу. Они смеются, помогают ему — большому зазевавшемуся европейцу — встать. И вот он в парке. Везде идет торговля. В гигантских сковородах, мирно соседствуя, тушатся мясо и овощи. Продаются покрывала и украшения, старые телефоны, циркулярные пилы, будильники, свиная кожа грубой выделки, продаются вещи, которые он никогда не видел, продается всё: украшения из перьев, скелеты на ниточках, лампы, распятия, стереоустановки, шляпы.

Александр покупает себе шляпу. Вспоминает, что уже давно хотел купить шляпу. Теперь есть аргументы «за». Теперь он может сказать: «в Мехико шляпа нужна, из-за солнца». Но он не говорит этого. Он покупает шляпу, потому что нравится себе в шляпе. Покупает шляпу, чтобы пойти против привитых ему принципов. Против отца. Против всей своей жизни, в которой он не носил шляп. Почему собственно? Это же так просто! Ему хочется рассмеяться. Он даже смеется. Нет, конечно же, не смеется, а улыбается. Толпа несет его. Только теперь у него и возникает чувство сопричастности. Теперь, в шляпе, он один из них. Вдруг выясняется, что он может говорить по-испански: сколько стоит… я хотел бы… taco, tortilla?.. Gracias, señor… Señor![14] Он кланяется, как кланяются при вручении какого-нибудь почетного звания. Пожилая женщина хихикает. У нее всего лишь один зуб. Александр движется дальше. Поедает тортилью. Идешь, стоишь, вокруг движение. Снова стайки приземистых полицейских, бессмысленно — как можно было бы подумать — свистящих, но в этот же миг до него доходит: они свистят, и только. Как птицы. Они свистят, просто потому что они есть. Ошеломляющее откровение. Они взмахивают крыльями, руками, непонятно, вне всяких правил и значений, в то время как движение, следуя каким-то природным законам, регулирует себя само.