Что же делать? Она вспомнила о телефоне академии: совсем недавно Вильгельм велел протянуть в подвал кабель телефона академии — внутренней телефонной линии, которую Вильгельм всё еще беззастенчиво использовал, несмотря на то что ушел из академии шесть лет назад. Она подошла к
Шарлотта объелась и спала плохо. Ночью около полтретьего проснулась по малой нужде, побрела по коридору, как ребенок, пугливый и ранимый. В час оборотней, как это время называла ее мать, на нее чаще всего наползали самые разные страхи. Она пугалась даже ракушки в прихожей, не смотрела ни влево, ни вправо, пыталась не думать ни о чем плохом. Но когда она сидела на унитазе и ждала, когда из нее выйдет последняя капля, к ней закралось подозрение, что ее статья может не понравиться товарищу Хагеру — возможно, она совсем не сориентировалась, и статья ее на самом деле и плохая, и ничтожная, и ретроградская…
Утром мысль никуда не исчезла, правда при дневном свете она не казалась такой страшной. Тем не менее, Шарлотта устояла перед соблазном помчаться в утреннем халате к почтовому ящику и посмотреть не пришла ли уже «НД». Она встала как обычно, приняла холодный душ, приготовила ячменный кофе и тост с маслом, только после этого пошла за газетой, отнесла ее вместе с тостом и ячменным кофе в зимний сад, смогла даже пробежаться по первой странице, на которой речь шла о криминальных происшествиях на границе, терпеливо долистала до раздела культуры и — вот она!
Ее печатали не впервые, но публиковаться удавалось отнюдь не регулярно. Хотя Шарлотта знала статью наизусть, она еще раз прочитала каждое слово, с наслаждением, за тостом и ячменным кофе. Теперь, когда статью напечатали, она казалась еще убедительней, решительней, чем раньше.
По идее это была рецензия, но так как в ней рассматривались основополагающие вопросы, то Шарлотте отвели половину страницы: все шесть колонок. Речь шла о книге западнонемецкого писателя, которая недавно вышла в одном из издательств ГДР. Это была плохая, неприятная книга, которая не понравилась Шарлотте сразу, с первой страницы. Речь шла о еврейском эмигранте, который вернулся в Германию — в Западную Германию — и выяснил, что фашистская идеология оттуда никуда не делась. Тут вопросов нет. Но вместо того, чтобы уехать в ГДР — всё-таки мыслимая альтернатива — он возвращается обратно в Мексику, где слегка философствует о жизни и смерти и в конце концов кончает жизнь самоубийством. Книга увлекательна и написана прекрасным языком, а автор явно разделяет антифашистские идеи, но не более.
И еще один мельчайший изъян — Мексика была изображена совершенно неправдоподобно, как будто автор там никогда не был.
Против того факта, что главный герой был гомосексуалистом, Шарлотта в принципе не возражала, даже если и вынуждена была признать, что это неприятным образом напоминало ей о брате Карле-Густаве, когда рассказчик от первого лица описывал свои гомоэротические приключения с несовершеннолетними мексиканскими мальчиками-проститутами: пространно, изнуряюще, мерзко.
Главная же ее претензия была политического характера. Книга была негативной. Пораженческой. Она втягивала читателя в темные сферы, делала его пассивным и ничтожным, оставляла его беспомощным в мире, таком жестоком и недобром, не указывала никакого выхода, поскольку — по мнению повествователя — выхода и не было. Как ни странно, эта убежденность охватила его именно при взгляде на гигантскую статую Коатликуэ.
Вместо того чтобы распознать в статуе диалектику жизни и смерти, вместо того, чтобы отдать должное выражению великой идеи и возвышению героического народа, повествователь увидел в ней один из «смелейших и холоднейших памятников тщете», «честную исповедь об отвратительности существования», из чего сделал вывод, что лучше всего уйти одному в джунгли и… исчезнуть там.
