Затем снова затрещали немецкие звуки, трещали и трещали, но издалека, они ей больше не мешали, опьянение прошло, в теле было тепло, на душе легко, а мыслями она перенеслась в Славу, в мыслях шла по Большой Лесной и так четко всё видела: бурая щебенка улицы, вытянувшейся настолько прямо, что когда смотришь вдоль нее, то взгляд упирается в светящуюся желтым березовую рощицу, канавы с лужами у дороги, где купались свиньи, колодцы с журавлями и деревянные тротуары, дощатые заборы высотой в человеческий рост, за которыми скрывались невысокие деревянные домики, один из таких когда-то был и у нее. Да, когда-то давным-давно, когда молодые ее руки были еще такими же нежными, как у правнука Маркуса, тогда одна гадалка по нежной ее руке, с которой едва ли еще можно было что-то считать, предсказала ей достаток и счастье, так и сбылось. Домик у нее свой был, хозяйство свое, под конец даже коровка, буро-белая, и назвала она ее Марфой, в честь маменьки, которая не дожила до этого, не увидела.
Да. Всё очень просто. Она поедет в Славу, на день рождения Нины, виза же есть. Она посидит с Ниной на кухне и похлебает ложкой простоквашу. Они вместе налепят пельменей, потом будут праздновать, с теми, кто еще жив. А потом она умрет, очень просто. Там, на родине своей умрет, там ее и похоронят, а как же иначе, счастье какое, подумалось ей, пока немецкие звуки трещали в ушах, счастье какое, что сейчас это в голову пришло, здесь, на дне рождения Вильгельма, но сказать она никому не сказала, не такая уж и дура, а деньги, что у нее под подушкой лежат, она поменяет на рубли в банке.
— Надежда Ивановна, — сказал мужчина.
Десять лет назад, ровно в этот месяц, они вернулись из России. Такое же молочно-белое небо висело тогда над полями, повсюду — если приглядеться — распускались почки, но издалека пейзаж был таким же бесцветным, как сегодня, местность такой же безлюдной, и Курт помнил, как он смотрел через окно небольшого автобуса именно на
Они оба вставили на последние деньги золотые зубы, резцы, чтобы выглядеть прилично в Германии. Свои хорошие вещи упаковали в чемоданчик, чтобы после многодневной поездки на поезде надеть только по прибытию, но уже когда Курт вышел и увидел Шарлотту и Вильгельма, стоящих на перроне, он показался себе таким убогим в своем аккуратно заштопанном пиджаке и широких брюках, которые он еще только что считал вполне приличными. Вильгельм заказал небольшой автобус, очевидно, в расчете на объемный багаж, но, когда в Славе они сортировали вещи, почти ничего не показалось пригодным для жизни в Германии, и их имущество ужалось до двух небольших чемоданчиков и рюкзака — в итоге вещей из Советского Союза у него оказалось меньше, чем он, пятнадцатилетний, привез с собой двадцатью годами раньше.
Ему было тридцать пять, когда он вернулся, и хотя он — в качестве своего рода компенсации — сразу же получил место в Академии наук (но в «настоящей» академии, как охотно подчеркивал Курт, чтобы обозначить разницу с Нойендорфской академией) — начало новой жизни можно было назвать каким угодно, но уж точно не легким. Кажется, он был самым возрастным аспирантом из всех, когда-либо учившихся в институте. После двадцати лет жизни в России он говорил по-немецки с акцентом. Не знал, что разрешено и когда можно смеяться. Вернувшись из мира, где по утрам приветствуют друг друга матом, он не знал, как общаться с представителями правящей элиты, не говоря уже о понимании хитросплетения связей и антипатий в социалистической науке. Целый год один начальник — исключительно благожелательно настроенный — решил занимать его переводами с русского. И еще три года он переводчиком сопровождал своего шефа в командировках в Москву.
