Сначала входишь в маленькую прихожую, отсюда стеклянная дверь вела в просторный коридор, была даже гардеробная ниша, которая выглядела один в один как дверь в дом, из дерева и с резьбой, вот только Вильгельм ее покрасил, но со вкусом, не как Ира, которая выкрасила мебель в белый цвет так, что всё выглядело, как в больнице.
Сейчас же подошла, шелестя платьем, Шарлотта, она тоже была старше Надежды Ивановны, но ноги всё еще резвые и прическа, как у молоденькой. Разговор между Куртом и Шарлоттой шел на немецком, Надежда Ивановна поняла, что Шарлотта спросила про Иру и Сашу, и по лицу видно было, как расстроила ее новость Курта о том, что Саша в Америке. Как бы то ни было, приняла она это стойко, только Вильгельму не надо ничего знать,
— Понимаете, Надежда Ивановна, он уже совсем…
И сделала непонятный жест рукой. Что такое с Вильгельмом? Не здоровится ему?
Он и вправду отощал, с тех пор как Надежда Ивановна видела его последний раз, он почти затерялся в своем огромном кресле. Взгляд затуманился, а голос прерывался, когда он с ней здоровался.
— Тебе, батюшка, — сказала Надежда Ивановна и протянула ему банку с огурцами.
Взгляд Вильгельма прояснился, он посмотрел на Надежду Ивановну и сказал потом, указывая взглядом на огурцы:
Но это же не горох!
— Это огурцы, — поправила Надежда Ивановна, —
Но Вильгельм, видимо, чтобы доказать Надежде Ивановне, что внутри горох, велел открыть банку, выловил огурец. И хотя теперь развеялись все сомнения, что это огурец, он сказал:
Надежда Ивановна кивнула, вот оно что сталось, с Вильгельмом. В дорожку собрался старый Вильгельм. Теперь она поняла затуманенность его взгляда, она уже видела такое у тех, кого смерть пометила.
И принялась здороваться с гостями. Многих она знала, не всех по имени. Она знала молчаливого мужчину с грустными глазами, который открыл Вильгельму банку с огурцами. И жену его знала, блондинку, которая всегда — если только не стояла рядом с мужем — казалась выше его на голову. Она знала продавщицу из овощного магазинчика, что рядом с почтой, приятная женщина, которой она, не задумываясь, доверяла свой кошелек, чтобы та сама взяла причитающуюся сумму. И полицейского знала, и соседа, руки у которого всегда потели и который всегда здоровался с ней «Da sdrawstwujet!», а что должно здравствовать, то ни разу не сказал. Вообще, все были очень приятными, даже те, кого она не знала, мужчины специально вставали, пожимали ей руку и похлопывали по плечу, так что даже и неудобно было, только вот мужчина в сером костюме, который в прошлом году с ней на русском общался, смотрел на нее так, будто не узнавал, руки его дрожали и лицо застыло, и как-то он на Брежнева вдруг стал похож.
Она села в самый дальний конец праздничного стола, ей специально пододвинули небольшое кресло, в котором она утонула и не доставала до столешницы. Ей принесли кофе и пирог, слава Богу, кофе был некрепким, а пирог — вкусным, и когда другие гости вернулись к своим разговорам, она съела два куска, держа тарелку на коленях. Немцы говорили много, это она уже знала, ну а что, люди всё образованные, им было что рассказать, а для Надежды Ивановны это был просто поток трескучих гортанных звуков. Да, конечно, она хотела выучить немецкий, когда приехала в Германию, каждый день садилась зубрить немецкие буквы, но потом, как только выучивала все буквы наизусть, весь немецкий алфавит, с удивлением понимала, что заговорить на немецком всё-таки не может. Тогда она и сдалась, бессмысленно это было, учить трудный, загадочный язык, слова горло царапают как черствый хлеб: «хуттентак» для приветствия и на прощание «аффидерзин», или наоборот, «аффидерзин» и «хуттентак», труд-то какой, чтобы просто с кем-то поздороваться.
Мужчина с грустными глазами подвинул Надежде Ивановне металлическую зеленую стопку и поднял свой бокал.
— Надежда Ивановна, — сказал мужчина.
