Дни убывающего света полностью

И, тем не менее, не повод это пить, считала Надежда Ивановна. Не пристало женщине пить, где это видано, чтобы женщина напивалась, а мужчина трезвый был, стыдно даже, курить она тоже курила, неправильно это всё, напиться на день рождения Вильгельма, как будто Саша вернется оттого, что она там наверху напилась.

— Возьмите меня под руку, Надежда Ивановна, а то упадете еще.

Она взяла Курта под руку и потихоньку спустилась по крыльцу.

Сорняки между плитами во дворе можно было бы и выполоть, подумала она, пока они шагали к воротам, но ее это не касалось.

— Самое главное, что ему там хорошо, — сказала Надежда Ивановна.

— Да, — сказал Курт. — Это главное.

Шарлотта с Вильгельмом жили на той же улице, не так далеко, но и не так близко для больных ног. К счастью, тротуары в Германии были мощеные. Курт взял у нее банку с огурцами, они шли рука под руку, мелкими шагами. Может, он недостаточно строг с Ириной, подумала Надежда Ивановна. Она ей ничего уже не могла сказать, всё-то она знала лучше, хоть про огурцы, хоть про тесто для пельменей — яиц туда, видите ли, не надо добавлять. Или попробуй ей сказать, что пить надо меньше, ох и ругани тогда, что ты вмешиваешься в мою жизнь, мы тут не за Уралом, но как же, простите, именно, что за Уралом, еще как за Уралом, тут только что дверь закрывай и сиди тихонько. Может всё так сложилось, потому что у нее отца не было, баба Марфа ее, конечно же, баловала, сначала сказала, что, мол, позор, позор, ребенок от черного, «черным» всегда называла его, «цыганом», а он никакой не цыган, торговцем он был, керосин они у него покупали, хороший мужчина, Петр Игнатьевич, не пил, не как мужики в Гришкином Нагаре, господином был, почти что, в пальто своем и с манерами, три лошади запряженные, так много на селе ни у кого не было, и если это и был грех, и она просила у Господа прощения, но, в общем, она чувствовала себя невинной, потому что если б маменька Марфа не была против, то они бы в церкви венчались пред Богом, он ей обещал, честное слово давал.

— Он на мне жениться хотел, — сказала Надежда Ивановна.

— Кто? — спросил Курт.

— Ну, Петр Игнатьевич, — сказала Надежда Ивановна.

— А, — сказал Курт, — конечно.

Но она чуяла, что он ей не совсем поверил.

— Он бы женился на мне, — повторила она, — если бы Марфа не была против, а потом мы ушли из Гришкиного Нагара, позже, когда Ира уже подросла, в Славу.

— Это в каком же году было? — спросил Курт.

— Когда Советы пришли.

— Когда Советы пришли, Надежда Ивановна, то Вам как раз десять лет исполнилось.

— Нет, нет, — поправила Надежда Ивановна, — я точно помню, это было, когда родич забил коров, потому что было сказано, у кого больше трех коров, того раскулачат, и потом его всё равно раскулачили, потому что он коров забил.

— Вы же говорили, что его расстреляли.

— Должно быть, расстреляли, давно это было.

— И вы отправились в Славу.

— Ну да, поначалу маменька Марфа не хотела в Славу-то, там же Советы были.

— Но в Гришкином Нагаре тоже были Советы, Вы же только что сказали.

— Да, но, пойми, в Гришкином Нагаре от Советов не так много было — шесть изб, даже церкви не было, сносить нечего. В Славе они, говорили, церкви сносили. Электричество провели. Маменька-то моя, она с этим всем не хотела связываться. Она была против прогресса. А я не против. То, что церкви сносили, это грех. Но электричество, почему нет? А школу обещали в городе открыть, так мы и переехали в город, в основном из-за Ирины.

— В какой это город? — спросил Курт.

— Как это, в какой?

— Вы сказали, что вы в город переехали.

— Да, ты же знаешь, — сказала Надежда Ивановна.

— То есть вы Славу имеете в виду.

— Ну конечно, Славу. Куда же еще?

— Конечно, — сказал Курт. — Куда же еще.

Они перешли на другую сторону улицы. Солнце пробивалось сквозь редеющие кроны деревьев, прогревало через одежду, до косточек. Надежде Ивановне нравилось идти вместе с Куртом, вот так рука под руку, ей это немного льстило, она за разговорами даже про ноги забыла. Может, всё-таки ей до церкви добраться разочек, до православной, часть пути можно на трамвае проехать, и поставить свечку за Сашу, и пусть он не верит, может, это всё же поможет ему, чтобы он наконец-то обрел покой, мальчик, или пожертвование внести, уж если про деньги речь вести, то они у нее были.

Дом у Шарлотты и Вильгельма был красивым. Маленькая башенка, что возвышалась на крыше, делала его похожим на церковку, маменька Марфа приняла бы его за церковку, но, правда, она каждый каменный дом считала церковкой. Порог у дома был низкий, практически прямо у самой земли, именно это обстоятельство казалось Надежде Ивановне превосходным, всего лишь по одной ступеньке нужно было подняться, и ты уже стоял перед двустворчатой дверью из цельного дерева, вон даже с резьбой и двумя золотыми рыбьими головами.

Дверь им открыл молодой мужчина в костюме, Надежда Ивановна частенько видела его у Шарлотты с Вильгельмом, веселый такой мужчина, всё смеялся и очень уж восторженно с ней здоровался, всё «babuschka» да «babuschka» говорил, а Надежда Ивановна ему сказала: «Бог с тобою, сынок».