Дни убывающего света полностью

И вот он снова поехал в Москве. И хотя город еще никогда не казался таким грязным, таким варварским, таким выматывающим, как в этот приезд — длинные поездки, пьяные, везде «служащие» с их хмурыми лицами, даже знаменитое метро, которым он всегда немного гордился, потому что будучи молодым принимал участие в subbotnik по его строительству, всё его раздражало: теснота, шум, автоматические двери, смыкающиеся, как гильотина (и с какой стати это проклятое метро находится почти в ста метрах под землей и, что удивительнее, почему он не интересовался этим раньше); на Красной площади у него выпал из рук фотоаппарат, а на Новодевичьем кладбище, которое он посетил из чувства долга, так как однажды приезжал туда с Ириной, чтобы поклониться могилам Чехова и Маяковского, его застиг холодный дождь, апрельский ледяной ливень, какие бывают только в Москве и способны заморозить насмерть, — хотя всё это было неприятным и отталкивающим, он не мог отрицать, что чувствовал удовлетворение от знаков уважения, которые ему вдруг выказывали в этой стране спустя десять лет, ему — бывшему зэку, «сосланному навечно».

В прошлый раз ему еще пришлось поселиться с коллегой-историком из Румынии. На этот раз его встретили уже в аэропорту, он получил двухместный номер в «Пекине», пусть даже — вот идиотизм — без ванной (типично для помпезных сталинских гостиниц). Знаменитый Иерусалимский выказал восторг от его новой книги, представлял его как эксперта в своей области и в конце даже устроил для него персональную экскурсию по городу, и Курт ощущал огромную радость, оттого что не дал понять, как хорошо он всё это знает: Манежная, отель «Метрополь» и «ах, посмотри-ка, Лубянка»…

Только от шашней с аспиранткой лучше было бы отказаться, подумал Курт, в то время как «трабби» мелодично трясся по невзрачной местности (так как Курт обычно ездил на метро, он всё еще не мог отличать поселки вдоль южной границы Берлина). Нельзя, думал он, допускать такое в кругу коллег. К тому же, женщина не была даже особо привлекательной, более того — в сравнении с Ириной — явно проигрывала, но у нее был этот особый взгляд, мимолетный, и он сдался; по-другому просто не получалось. Курт спрашивал себя не впервые, не объясняется ли его слабость к женщинам социальными факторами (а именно тем фактом, что большую часть своей молодости он провел в лагере) — к такому доводу он склонялся, будучи марксистом, — или это врожденное, и волокитство он унаследовал от своего отца, которого Шарлотта представляла невероятным ловеласом.

— Ну, рассказывай, — потребовала Ирина. — Как всё прошло?

— Утомительно, — ответил Курт.

И это соответствовало действительности.

Так же соответствовало действительности то, что он ежедневно работал в архиве. И что ему пришлось читать на симпозиуме незапланированный доклад. Что издательство выплатило ему аванс, и что редакция журнала попросила написать статью. Что Иерусалимский пригласил его на обед и устроил экскурсию — всё это соответствовало действительности, и ему самому, пока он рассказывал, начало казаться, что при таком раскладе просто не оставалось времени на интрижку.

И то, что он тосковал, соответствовало действительности. И что он был одинок среди всех этих благожелательных людей, никого из которых он не знал настолько хорошо, чтобы осмелиться задать им вопросы, которые его волновали, даже просто намекнуть — как, например, вопрос о том, насколько сильно Советскому Союзу угрожает ресталинизация после смены руководителя партии — неуклюжего, но по-своему симпатичного реформатора Никиты Хрущева (без которого он, Курт, всё еще сидел бы на Урале «сосланным навечно»).

— И я был на Новодевичьем, — добавил он.

А Ирина попросила:

— Раскуришь мне сигаретку?

Точнее говоря, она сказала: «Раскуурришь мне сигарретку?» А Курт ответил:

— Раскууррю тебе сигарретку.

Он раскурил две сигареты — одну Ирине, одну себе. Втянул дым и в этот момент вправду почувствовал измождение, которое обрисовал в рассказе об утомительной Москве. Его даже зазнобило. Он рассматривал свою бессовестно привлекательную жену и думал, уже сейчас немного возбужденно, о предстоящем вечере.

Саша предпочел остаться дома. Раньше он не упускал возможности поехать в аэропорт, но время, когда он хотел был авиаконструктором, миновало. Вместо этого он записывал на катушечный магнитофон новомодную музыку по RIAS[28] и до темноты слонялся с сомнительными дружками, среди которых затесалась рано созревшая девочка из параллельного класса, из не совсем благополучной семьи и в свои двенадцать с уже впечатляющей грудью под неопрятным синим свитерком.

Соответствующе сдержанно Саша отреагировал на небольшой подарок, который Курт привез ему из Москвы: книгу Гагарина «Моя дорога в космос».

— Спасибо большое, — пробубнил он, не открыв книги.