После того как он влил в себя — казалось, не глотая — стакан воды, Гюнтер еще раз осмотрелся в комнате, как будто не разглядел кого-то, и начал объяснять причину своего прихода приглушенным голосом, качая головой, закатывая глаза. Причина была столь же проста, сколь и глупа. Пауль Роде, сотрудник из отдела Курта, и без того заносчивый и не всегда дисциплинированный, высказался в «Журнале по истории» о книге одного западногерманского коллеги, в которой критически была освещена так называемая политика Единого фронта Коммунистической партии Германии в конце двадцатых годов (которая, как всем было ясно, была не чем иным, как политикой раскола, опорочившей социал-демократию и самым губительным образом способствовавшей усилению фашизма!), после чего Роде лично отправил западногерманскому коллеге эту рецензию, с тем примечанием, что он хотел бы извиниться за ее резкость и что вся рабочая группа считает книгу умной и интересной,
Писать нечто подобное западногерманскому коллеге было, конечно, невероятно глупо, но… кое-что Курт не понял. С нарастающим чувством дискомфорта Курт слушал, как Гюнтер рассказывал о развитии ситуации: научный отдел Центрального комитета СПГ потребовал сурового наказания товарищу Роде, решение о котором должно быть принято завтра, в понедельник, на партсобрании, а в таких случаях —
— А откуда, извини, ты вообще знаешь содержание письма?
Гюнтер, казалось, не понял его.
— Так от ЦК, — пояснил он.
— А ЦК?
Гюнтер закатил глаза, поднял свои толстые руки и затем выдохнул:
— Ну ты даешь.
Когда Гюнтер ушел, Курт надел свою рабочую одежду и пошел в сад. Погода была хорошей, а хорошую погоду нужно как-то использовать. Он вытащил грабли, но листвы почти не было, тогда он подумал, не подрезать ли что-нибудь. Но колебался, так как уже появились почки, может, уже слишком поздно для подрезания. И уже отказавшись от идеи подрезать что-нибудь, он еще какое-то время искал садовые ножницы, но так их и не нашел. Вместо этого он отыскал луковицы тюльпана и решил их посадить. Какое-то время ходил по саду, выискивая подходящее место, но не мог определиться. Тут о себе заявил желудок: урчание, которое Курт счел за голод. И он отнес луковицы тюльпана в сарай.
Когда Курт вошел в дом, из комнаты Саши доносилась громкая музыка — бит, который тот с недавних пор слушал. Курт постучал, вошел. Саша немного убавил громкость. Он сидел за письменным столом, кассетный магнитофон стоял прямо перед ним, с прислоненным учебником, Саша как раз собирался что-то записывать в тетрадь.
— Нельзя делать уроки при таком шуме, — сказал Курт.
— Это всего лишь биология, — сообщил Саша, играя маленьким серебряным крестиком, который он носил на цепочке на шее.
— Вот так да, — удивился Курт, — ты теперь христианин?
— Не, — просветил его Саша. — Это крест хиппи.
Хиппи. Курт знал это слово из телевидения — из западного телевидения. Там с недавних пор всё чаще говорили о хиппи: длинноволосые типы, которых Курт как-то соотнес с этой новой музыкой и которые, как он понял, принципиально отказывались работать.
— Так, — произнес Курт. — Ты хочешь стать хиппи?
Саша ухмыльнулся.
Курт повернулся и уже собрался выйти из комнаты, но еще раз остановился.
— Всю свою жизнь я работал, — сказал он, — я пытался приучить тебя к работе. А ты …
И вдруг он услышал себя орущим:
— Ты хочешь стать хиппи! Мой сын будет хиппи!
Он рванул на себя магнитофон, замолкнувший с жалкой отрыжкой, и вылетел вон из комнаты. Только придя в свою комнату, заметил, что порвал провод.
Еще в душе — хоть он и не испачкался, но ведь после садовых работ принимают душ — прокрутил всю сцену. Злился он вообще-то на себя, но тем больше пытался оправдать свой приступ злости. Естественно, Саше не грозило стать хиппи. Но его вялость, лень, отсутствие интереса к чему-либо, что он, Курт, считал важным и полезным… Как объяснить мальчику, почему это важно? Мальчик был умный, не вопрос, но чего-то ему не хватало, думал Курт.
