Он вспомнил Кричацкого, уже второй раз за день — учебник по латыни, который он таскал с собой в лагере, и поразмышлял какое-то время, насколько этот пример может быть ценен с педагогической точки зрения: что даже в трудовом лагере он готовился к вступительному экзамену по латыни — что-то в этом роде мелькнуло в голове Курта, хотя всё это чепуха. Он не готовился в лагере к экзамену по латыни. В лагере он голодал. И голод настолько отуплял его, что иногда он не знал, сможет ли вернуться к нормальной жизни. Ему, во всяком случае, всего хватило, думал Курт и вспомнил смутно, начав натирать ноги мочалкой, странные, отчасти безумные состояния, которые находили на него, вспомнил голос, который со временем взял на себя командование, безучастный, равнодушный и всегда — странно — в третьем лице: Сейчас он мерзнет… Сейчас ему больно… Сейчас он должен встать…
Стоп. Сбой в программе. Натирание мочалкой после холодного душа относится к утреннему ритуалу, к которому он случайно перешел. Курт отложил мочалку, осмотрел себя в зеркало. Иногда ему с трудом верилось, что он, и правда, всё еще существует. И тогда прошлое казалось ему дырой, в которую он снова может упасть, если не поостережется. Когда-нибудь, подумалось, он всё это запишет. Когда настанет время.
Он оделся и принялся разогревать обед. Гуляш из говядины и краснокачанная капуста. Пришел Саша — без креста хиппи. Сел за стол, ссутулясь, взгляд сверлил тарелку. Он поковырялся в капусте, отправил в рот несколько листочков. И в двенадцать у него по-прежнему оставалась привычка есть всё раздельно — мясо и гарнир. Но Курт решил закрыть на это глаза. Вместо этого он попробовал еще раз «по-умному»:
— Я всегда тебе разрешал — сказал Курт, — слушать любую музыку, так?
Саша ковырялся в капусте.
— Так? — повторил Курт.
— Да, — ответил Саша.
— Но если твой восторг от этой бит-музыки ведет к тому, что ты хочешь стать хиппи, тогда я должен тебе сказать, что твои учителя правы, когда они запрещают такое. Ты эту штуку носишь и в школе?
Саша ковырялся в капусте.
— Я тебя спрашиваю: ты носишь крест и в школе?
— Да, ответил Саша.
Курт заметил, как в нем снова подымается злость.
— Ты и вправду такой придурок?
Курт прожевал пищу тридцать два раза, как ему советовал терапевт, отложил приборы и стал рассматривать сына, который всё еще ковырялся в капусте. Рассматривал его узкие запястья (точнее, правое запястье; левое спряталось под столешницей), длинные изогнутые ресницы, доставшиеся в наследство от Ирины (и из-за которых Саша злился, якобы это выглядит по-девчачьи), тяжелые послушные кудри, которые достались ему от него, Курта (и из-за которых в школе всё время были проблемы, так как абсолютно верный линии партии директор подозревал в каждом лишнем миллиметре, свисающим ниже ушей, западно-декадентскую молодежную культуру). И неожиданно его охватила неукротимая, почти болезненная потребность, защитить сына от всего неведомого, что его ждет.
Ночью у него заныло в желудке. Утром Ирина устроила ему цилиндровое лечение.
До обеда Курт с грелкой под свитером попытался еще немного поработать над своей новой книгой о Гинденбурге. Потом, съев лишь куриный бульон, отправился в дорогу.
Поездка в институт — после возведения стены — стала длинной. Раньше городские электрички проезжали напрямую сквозь Западный Берлин, а для тех, кому запрещено было попадать в западные сектора, были особые поезда, которые не останавливались между Фридрихштрассе и Грибницзее. А теперь появился «Спутник», кольцевой маршрут которого пролегал вокруг всего Западного Берлина. Чтобы на него сесть, Курту приходилось сначала проехать на автобусе до вокзала в Древице, а оттуда проехать станцию до Бергхольца, которая находилась на кольце «Спутника». По этой линии он добирался, если всё хорошо, до Остбанохофа, и в заключение ехал еще пятнадцать минут на городской электричке до Фридрихштрассе. К счастью, отправляться в сей тур ему приходилось не каждый день, так как к хроническому дефициту в ГДР относилась и нехватка конторских мест, поэтому сотрудникам института исторических наук рекомендовали использовать свои, как это называлось, домашние рабочие места. Совещания своей рабгруппы Курт назначал обычно на обязательный понедельник. В остальных случаях уклонялся, где возможно, отпрашивался — так как из Нойендорфа добирался дольше всех — с второстепенных мероприятий, прогуливал даже, оправдываясь недоказуемыми опозданиями автобуса или прикрывался своим подорванным здоровьем: проблемы с желудком, которые он, не говоря о них напрямую, умудрялся представить следствием лагерного срока, что вызывало у его руководства стыдливое понимание, хотя те скорее догадывались, чем знали что-то о его лагерном прошлом, и это не вызывало в нем никаких угрызений совести. Напротив, он рассматривал каждое совещание, которого удавалось избежать как выигранное рабочее время. Что Курту было важно, так это написанные страницы, и в этом плане — что касается количества научных публикаций — у него был непревзойденный рекорд.
