Дни убывающего света полностью

Курт прислонился к дереву, к сосне — он узнал по запаху. Закрыл глаза, лбом коснулся коры. Картинки всё еще, по одной, проносились перед ним, но постепенно в мыслях наступил покой. Вместо этого раздался какой-то другой звук. Своего рода кряхтение. Зверь, большой зверь? Курт знал, как нужно себя вести в таких случаях — прикинуться мертвым. Лечь на живот и прикинуться мертвым, а когда он тебе перевернет (так поступают медведи), задержать дыхание. Перестать дышать. Курт перестал дышать, склонил голову вправо и посмотрел мимо сосны на поляну, где на расстоянии десяти-пятнадцати метров стоял синий «трабби», пружинивший от быстрых равномерных движений.

Trachajutsja, — подумал Курт. — Трахаются.

Надел очки и проверил номерной знак — не Ирина. Не индеец. Выдохнул. От собственного дыхания щекотало в горле, и выдох перешел в беззвучный клокочущий смех. Почтительно обойдя стороной раскачивающуюся машину, Курт двинулся дальше.

Начало немного накрапывать, но в дождь не перешло. Очевидно, над Хафелем собиралась гроза. Курт снова вышел на знакомый путь, шел размеренным шагом. Нет, он не в тайге. Здесь нет ни трудовых лагерей, ни бурых медведей, вместо этого в лесу синие «трабби», в которых трахаются люди. Это ли не прогресс, думал Курт. И это ли не прогресс, когда людей — вместо того, чтобы расстреливать — исключают из партии? Чего он ожидал? Разве забыл, с каким трудом история движется вперед? Французская революция повлекла за собой бесконечный хаос. Головы летели. Сам себя короновавший революционный генерал втянул в войну всю Европу. Той — буржуазной — революции понадобились десятилетия, чтобы достичь своих целей. Почему у социалистической революции должно быть иначе? Хрущева сместили. Когда-нибудь придет новый Хрущев. Когда-нибудь придет настоящий социализм, даже если не при его жизни, не в этот крошечный отрезок мировой истории, свидетелем которой он случайно стал и который, черт побери, он собирался использовать, по-крайней мере ту его часть, что осталась ему после десяти лет лагерей и пяти лет ссылки.

Позади что-то затарахтело — подъезжал «трабби». Курт отошел в сторону и вопреки своим обычаям поднял руку в знак приветствия. Ослепленный светом фар, он никого не разглядел, но ощутил сладкую причастность к заговору с незнакомцами в машине, которые — вполне возможно — кому-то изменяли.

Начался дождь. Пахло влагой, лесом и немного бензиновыми выхлопами из двухтактного мотора. Курт дышал глубоко, вдыхал в себя всё, принюхивался к проехавшему мимо «трабби», и сладковатый запах выхлопов вдруг показался ему похожим на запах греха. До чего же чудесно жить! Чудесно и удивительно. И как часто в такие минуты, когда он едва верил, что, и правда, жив, он тут же вспомнил о Вернере — своем большом меньшем брате, который всегда был сильней и красивей …

Но если обычно к мысли о Вернере примешивалось чувство вины, то на сей раз Курт ощутил нечто иное, новое: не гнездящееся в животе чувство вины, а чувство, обитающее выше, в груди, в горле. Это было что-то, от чего в горле стало тесно, а в груди просторно, и спустя какое-то время Курт понял, что это печаль. Она не так тяжка, как он думал. И странным образом неотделима от счастья, сливаясь с ним в большое, всеохватное чувство. Больно было не столько от смерти Вернера, сколько от его непрожитой жизни. Но одновременно он ощутил и утешение в том, что думал о Вернере, вспоминал о нем, так что брат не исчезнет совсем, пока жив он, Курт, что он — в отличие от матери, которая затыкала уши, когда речь заходила о Вернере! — сохранил брата в себе, сохранил от окончательного уничтожения, и пока дождь сбегал по его лицу, у Курта возникло представление (ненаучного характера), что он может жить за своего брата, дышать за него, вдыхать запахи, и даже — ему вспомнилась его волшебная раздвоенность — даже трахаться за него, подумал Курт, и Верины штуки явились в совершенно новом свете — трахаться за него, подумал Курт, за своего убитого брата.

Иногда он забывал, что нужно делать.

Ему показалось, что за ночь он окостенел.

Попробовал повращать глазами в разные стороны.

Левая рука подрагивала.

Повернул голову сначала направо, потом налево.

Заметил, как из сумерек ему что-то ухмыляется.

Вильгельм вытащил из стакана вставную челюсть и встал.

Направился в ванную. Набрал в ванну воды. Включил солярий «Sonja» в режим «солнце в зените» и, вооружившись солнечными очками, сел в ванную.

Голова была пуста. В голове отдавалось только глухое бормотание воды в ванной. В этом бормотании слышалась мелодия. Знакомая мелодия. Своего рода боевая песня, которая одновременно настраивала на скорбный лад. Скорбно-боевая. К сожалению, он не мог вспомнить слова.

Беда — вот первое слово, которое пришло Вильгельму в голову.

Он кивнул: беда — так оно и есть. Стиснул свои — как он их называл народные — зубы, чтобы не податься накатывающей грусти. Сидел, пока вода не дошла ему до пупка.