— Снова ты и я едем по степи, — спутя какое-то время сказала она, усмехаясь, — с трудом верится.
Ревиар оглянулся, улыбнулся, опуская взор и вспоминая; в самом деле, он и Латалена Элдар изъездили Черноземье вдоль и поперек, особенно на востоке. Но никогда еще за ними не шла армия.
— Помнишь? — она взглянула в глаза ему, подгоняя для этого лошадь и придерживая рукой в перчатке покрывало, — помнишь? Тогда еще было двенадцать коров, три тощих ишака, двадцать с чем-то овец…
— Двадцать три, — смеясь, вспомнил Ревиар, — как не помнить! Помнишь тридцать верст до Лерне? три бурдюка воды.
— Это было счастливое время, — сказала вдруг Латалена, — тогда будущее казалось таким… бесконечным.
Ревиар не увидел, но догадался о слезах, которые она мысленно пролила над каждым днем беспечной степной жизни.
— Но оно было. А ты в Элдойре бедствовать не будешь, госпожа.
— А если захочу вспомнить, как пасти овец, пойду к шатрам, — улыбнулась в ответ Латалена.
— Там, где ты, будут и мои шатры, госпожа.
Латалена поспешно опустила верхнюю вуаль и на некоторое время замолчала. Даже после стольких лет в степи она, асурийка, все еще стеснялась прямой, как стрела, речи кочевников. Эта удивительная прямота наделяла простые и однозначные фразы неповторимым богатством смыслов.
Ревиар не удивлялся молчанию госпожи, когда они покидали бурю. Ведь она оставляла не только засуху, голод, годы неурожая и врагов. Она оставляла землю, которая большую часть жизни была ее домом.
========== Друзья ==========
…Стрела указывала точно в мишень. Стрелок затаил дыхание, стараясь замедлить удары сердца. Он должен был отпустить тетиву лишь тогда, когда возможно было досчитать до пяти между двумя ударами; а для этого нужно было дышать все медленнее, что в подобную жару оказывалось почти невозможным. Он почувствовал, как капля пота падает с налобной повязки на нос — горячая. Наконец, он отпустил тетиву.
Мишень загудела.
— Отлично, Летящий, просто отлично, — завистливо протянул Гиэль, молодой товарищ юноши, — и почему ты не можешь хоть ради меня пару раз промахнуться?
— Если тебя это утешит, я почти промахнулся, — заметил Летящий, пристально вглядываясь в пробитую стрелой мишень, — у меня полно горло песку. И страшно болит третий день.
— Ты заболел, — себе под нос прокомментировала Молния, спешащая мимо стрельбища по своим делам, — ты всю ночь ворочался, у тебя испарина на лбу… если не песчаной лихорадкой, то воспалением легких, а если не воспалением легких, то тифом…
Девушка много ворчала в этом походе; она не оставляла без крепкого словца ни повозки, ни меча, ни расторопности обозных слуг. Постоянно отплевываясь от преследовавших ее господина повсюду злых духов, Молния не стеснялась предрекать страшные раны, порчу и болезни. В ее понимании, пророчества лишали катастрофы всякого шанса на свершение.
Возможно, именно поэтому она одна ни капельки не верила в прорицания Оракула и смеялась открыто над ежедневными упражнениями Летящего в попытках рассмотреть вероятности будущего; и одновременно она докладывала ему обо всех «знамениях» и сновидениях, которые узрела, и требовала толкования их всех.
Близкие друзья наследника Элдар уже привыкли к манерам его служанки; поистине, второй такой во всем войске было не найти. Все воины, стоило им обзавестись достаточным капиталом, нанимали слугу-подростка или, получив звание, таскали за собой иной раз по три ученика, но чтобы южанку-язычницу, да еще и с таким характером — пожалуй, приплати по десять золотых ногат каждому, и то ни один не согласился бы.
Хотя лишних денег ни у кого не водилось: вот и сейчас соратники Элдар-младшего засели за игру на деньги. Занятие считалось рискованным, так же, как бои на руках или дуэли: все это было запрещено.
Войдя в азарт, Летящий, обычно воздерживающийся от всего запретного, в этот раз все же сделал ставку, и она оказалась верной. Молния за его спиной завизжала, как укушенный шакал.
— Господин мой выиграл! — хвастливо ткнула в грудь она, и повертелась, свысока глядя на окружавших ее воинов, — а ну-ка, благородный господин, сколько там у нас? — и она ущипнула Летящего за щеку, да так, что оставила на ней алеющий след.
Густо покрасневший, Летящий собирался дать принародную отповедь служанке, но не успел — резко обрушившаяся на собрание тишина остановила его.
— Встать, — холодно раздалось откуда-то сверху, и Летящий поднялся — что ему оставалось делать?
Он по-прежнему смотрел себе под ноги, но в этом взгляде почти не было страха. Конечно, он знал о том, что ему припишут суровые наставники — возможно, даже преступление против порядка войска. Но вот как решит проучить его старший отец?
— На сей раз ты перешел границы моего терпения, — голос Оракула был незнакомым и жестким, — я всегда хотел обойтись без… без наказаний. На ближайшие полтора месяца я хочу видеть тебя только в обозе, — Летящий сжался, надеясь, что ослышался, — а сейчас — всыпьте ему двадцать пять палок! И так, чтоб его дружки видели это. Я сказал!
