Его служанка отчего-то разгневалась совершенно всерьез.
— По мне, так лучше с одной ногой по этому свету ходить, чем с двумя в земле лежать! — шумно возмутилась она, — глупости говоришь, господин!
— Ведуга Косой, волк с Верши, вон с одной рукой, одной ногой, одним глазом живет, — согласился с Молнией Остроглазый, — а нашему Нари Суготскому два пальца отрубили — и убрался к праотцам, бедняга…
Над этим и впрямь стоило задуматься, но Летящему было и без того не по себе.
Почва стала твердой, жесткой и серой, дорога под ногами порой расползалась глиной, вместо высокой травы появилась низенькая поросль. Вокруг росли в основном березы и осины, встречались пышные южные голубые ели и иногда сосны — последних становилось больше. Теперь бану встречались чаще, их деревни соседствовали с прочими, которых, впрочем, было немного. Наряды их делались цветастее и роскошнее, среди них появлялось немало вооруженных мужчин — и ни одной женщины с оружием Летящий не увидел.
Больше его занимали шумные человеческие дети, одной оравой с остроухими ровесниками мечущиеся по придорожью за воинским маршем. Они висли на скрипучих телегах, радостно просились на лошадей к воинам, и умудрялись стянуть из обоза что-нибудь. Немыслимо грязные, дурно одетые, дети составляли разительный контраст со своими ухоженными и умытыми родителями.
Потом появились и таборы гихонцев — точно таких же, как Молния. Народ этот, совершенно отличавшийся от всех прочих, издали давал знать о своем приближении шумом и гомоном. Проходящих мимо воинов они не боялись, напротив, старались на них непременно нажиться, чем могли: предлагали погадать, спеть, станцевать. Босоногие и веселые, гихонки повисали без страха на стремянах всадников, осыпая их потоком лести и перемежая лесть с пророчествами страшных бедствий, сглаза и порчи. Отчаявшись же в прибыли, отпускали шуточки насчет потрепанного вида и уставших лиц.
Лесостепь постепенно делалась все менее ровной; холмы становились все более резкими и складчатыми, а вот их начали прорезывать узенькие ручейки и речки. Плодородие этих земель — западного Черноземья — с одной стороны, приносило радость обитателям, с другой стороны, служило вечным основанием для вторжений и набегов. Возможно, поэтому здесь строили столь хлипкие дома, не особо беспокоясь об устойчивости и долговечности сооружений.
Оружие здесь продавалось в количестве, достаточном для захвата всего Загорья. Безвластие и культурные порядки салебов, близость Салебского княжества породили особое смешение языков и стилей. Здесь все еще сопротивлялись дальнейшему проджвижению владыки Мирем и южным войскам Союза. На каждом десятом верстовом столбе можно было видеть не один, а целую связку черепов и отрубленных голов, рук и иных частей тела. Судя по безразличному виду путников из мирных жителей, подобное было в порядке вещей.
Печать войны лежала на всем вокруг, и игнорировать ее становилось невозможно.
— Как я всё это уже ненавижу, — вырвалось вдруг у Летящего, и Гиэль оглянулся на друга, — ненавижу до дрожи…
— Что, прости?
— Ненавижу эту пыль, — и юноша потряс с брезгливостью жестким от грязи подолом кафтана, — ненавижу этот запах. Не выношу это варево, которое мы едим, и от которого если не понос, то…
— Ты же ешь у матери, — добродушно заметил Гиэль. Летящий хмуро отвернулся.
— Много ты понимаешь…
— Баранина! Баранинка! Покупай! За гроши покупай, друзей угощай!
— И это тоже ненавижу, — Летящий и рад был бы остановиться, но не мог, — каждый голодный и позорный день этой войны. Это — не война. Это — безделье, грабежи, попрошайничество, что угодно, но не война.
Гиэль, с сочувствием вздохнув, хлопнул Летящего по плечу.
— Скука — это похлеще вражеских клинков. Почему бы тебе не развлечься?
— Моя спина помнит последнюю попытку.
— Твоя спина запомнит, если ты побываешь в доме цветов, — усмехнулся Гиэль, — не робей, — Летящий вспыхнул от гнева, — я приглашаю. Сегодня.
— И где ты видел его в этих краях?
— У мастер-лорда Сартола, конечно.
Мастер-лорд развлекался именно так, как знать Элдойра в свободное от войны время. Отказывать себе в удовольствиях лишь потому, что треть его сородичей полегла в сражениях за Ибер и Сабу, он не собирался.
Шатер его был роскошен и запачкан; сквозь дыры мерцали красные и зеленые огни — такими фонарями украшали своим дома куртизанки и танцовщицы. Ученики мастер-лорда были здесь же — стройные, красивые юноши, знавшие, что ими нельзя не любоваться и потому особо надменные.
Летящий по примеру Ревиара — своего учителя — избегал излишних увеселений, но все-таки любил их так, как не любил полководец. Мастер-лорд Сартол был хорошим воином, хоть и не командиром большого отряда, и с удовольствием жил ради войны, а потому упрекнуть его было нельзя. Беспечный и ленивый за пределами поля боя, в битве он был неукротим и сражался со многими знатными противниками — и оставался жив до сих пор.
А слабость к куртизанкам, вину, дурману или азартным играм хорошим воинам обычно прощалась.
