Пропуская мимо ушей возмущение Гелар, Хмель с улыбкой окинул взором все стойбище, и место своей сестры в нем. Посреди залитых лунным светом полей раскинулся огромный лагерь переселенцев. Сотни огней и тысячи крошечных огоньков пронзали темноту. Шумели голоса, семьи собирались за вечерним чаем, где-то одиноко голосил проповедник, призывая к молитве своей слегка заунывной песней. Еще минута — и Гельвин готов был поверить, что никогда и не бывало Лерне Анси и ее жителей вовсе, а всегда было только кочевье.
«А ведь я жил так много лет, ни на что не жаловался, всем был доволен, и меня всего-то не чаще раза в месяц пытались убить».
Вернувшись за лошадьми и Милой, он нашел девушку очнувшейся: непродолжительная лихорадка отступала.
— Мы отстанем, и пойдем чуть дальше от головных отрядов, — сообщил Наставник ей, — поедем с моей сестрой, если только ты не рассердишься на тесноту подобного соседства, и сможешь заставить свои уши не слышать.
Девушка рассмеялась. Хмель любил негрубо подшутить над своей сестрой, совершенно на него не похожей. Леди Гелар Гельвин была старше своего брата на тринадцать лет. Значительную часть своей жизни она провела в городах, но свой дом обрела лишь в Лерне Анси после переселения из западных земель. Единственным серьезным недостатком Гелар Мила могла бы назвать привычку к накопительству. Как и другие семьи, семья Гельвин вывозила из степи также и растения в кадках, горшках и наспех сколоченных ящиках. Оборотни, завидев закутанных с головы до ног женщин в обнимку с рассадой, лишь переглядывались, пожимая плечами: «Остроухие всегда были сумасшедшими; правду говорят, зелень им милее куска мяса». Ревиар, например, вез через всю степь своих домашних павлинов — они голосили особенно мерзко в полуденные часы.
Но если многие семьи ограничились лишь самым необходимым, леди Гелар предприняла попытку вывезти абсолютно все. Все, не нужное в повседневной жизни, было намертво прибито, прикручено или привязано; каждая пядь была занята бесконечным скарбом, причинявшим определенные неудобства путешественникам.
— Какие нам пришлось оставить кровати! — горестно причитала Гелар, не забывая прижимать руки к лицу, а затем воздевать их к небу, — какие нам пришлось оставить кресла!
— Кресло было одно, Гел, — тут же добавил Хмель, — и то продавленное насквозь. Посмотри на повозку; она то кренится влево, то вправо, да и проседает едва ли не до земли.
— Вам было что оставлять, — обратился с претензией проходящий мимо оборотень из переселенцев, прибившихся к кочевникам, — не вижу, чтобы вы голодали, как мы нередко.
«Садитесь к нам ужинать, — немедленно повысил голос Хмель, спрыгивая с повозки, — угощайтесь всем, что будет на нашем столе». Оборотни — а их было пятеро — переглянулись. Мила, не в силах встать, подняла руку в знак приветствия. Она находилась в сознании, но стоило только девушке открыть глаза — и перед ними мелькали мушки, и все расплывалось. Однако девушка почти пришла в себя, если не считать слабости, и с удовольствием принялась прислушиваться к рассказу сотрапезников семьи Гельвин.
Обрадованные гостеприимством, волчье семейство устроилось со своими скудными пожитками возле костра, разложенного в аккуратной ямке. Две волчицы — мать и дочь — едва поев, улеглись спать, и вскоре раздался их слаженный тихий храп и иногда — тихое повизгивание во сне. В первый раз Гелар вздрогнула, но Хмель поспешил разъяснить ей, подмигивая: «Это волки; они охотятся в своих снах, как и все хищники, смотри». В самом деле, там, куда только что легли две одетые женщины, раскинув лапы в стороны и развесив пышные хвосты, теперь развалились звери.
— Мы сами родом с Сургожа, зовемся Дубравичами, сударь, — утирая рот после еды и вознося хвалы, начал рассказ отец семейства, — прибились к вам с Беловодья, пару раз отстали из-за щенков. Только ушли, а теперь там и нет ничего, все пожгли да порубили. Как знать, успеем ли добраться до тихих земель, до родни?
Мила закрыла глаза, и повернулась на бок, стараясь напрячь свой слух до предела. Она столь хорошо знала карту Поднебесья, известного составителям ее, что могла представить ее в мельчайших подробностях. Долгими вечерами, сидя над этой картой, она слушала, замирая от восхищения, своего Наставника, и мечтала.
Мечты были пространны и замысловаты. Мила видела себя то ученой дамой, изучающей при восстановленном дворе леди Элдар астрономию и алхимию, то представляла, как будет жить в смирении и уединении где-нибудь при новом монастыре, выращивая полезные травы и присматривая за певчими птицами. И все же отчего-то любое видение мирной жизни рано или поздно бывало сметено другими, более реальными картинами: сценами войны, утомительной, кровопролитной и бесконечной.
И в ней, несмотря ни на что, Мила находила недостающую прелесть. Так и теперь, внимая рассказам гостей очага, она почувствовала, как слабость, страх и болезнь отступают, а вместо них приходит прежде незнакомое умиротворение.
