Хмель в те две или три минуты молчания, которые прошли с мгновения вопроса, очень хорошо чувствовал холодную струйку пота, ползущую от шеи вниз по спине. Он не задумывался над ответом: ответ был ему известен давно, он размышлял об этом постоянно. Хмель лишь держал необходимую паузу.
— Государь, — решительно произнес он, не увиливая от ответа, — я знаю, что мы слабее южан. У нас много племен, и у каждого своя правда. Многим совершенно все равно, кто правит белым троном. Но горцы служат семье Элдар, как и кочевники. А остальные тревожатся о том, кто теперь хозяин казны…
Оракул слегка двинулся назад. По его непроницаемому лицу нельзя было понять, о чем владыка думает.
— Ты видишь то же, что и я. Можешь не перечислять. Перемирие с Югом, Гельвин. Скажи, что думаешь.
— Я… — Хмель опустил голову, борясь с собой.
Ему очень хотелось жить без войны.
— Нет, господин. Даже если они и согласятся — нельзя.
Слово было сказано.
— Я отказываюсь от трона, — вдруг выдохнул Оракул, и Хмель отпрянул назад: он знал это выражение лица.
Ильмар Элдар поднялся с места, постоял немного, катая свое кольцо-печать между пальцев, обернулся и внимательно посмотрел на Хранителя.
— Я отрекусь от имени всего клана, когда мы войдем в город, — тише сказал он, — по крайней мере, мы сохраним трон, если не династию. Ты дал мне мудрый и честный совет, мальчик мой; и я знаю, как это было тяжело. Так и мне непросто отказаться… Но я не смогу воевать так, как раньше. Я уже старик, и сейчас это понял.
Хмель ощутил нехватку воздуха и вынужден был опустить глаза, чтобы не выдать себя.
— Не так тяжела старость, как приходящая с ней трусость, — мягче добавил провидец, — зная, что не вечен, стремишься продлить драгоценное время, что прежде так бессмысленно расточал. Приходит страх смерти, приходит хитрость, приходит корысть. И иногда этих качеств становится слишком много. Как камни, они тянут к земле. С таким грузом не победить. Богом поклянись, что наш разговор умрет между нами. Гельвин.
— Клянусь!
— Эттиэль умер несколько часов назад. Я любил этого мерзавца: он один из немногих, кто хотя бы старался соблюдать закон. Мы лишились военного судьи. Я вижу на его месте тебя.
Хмель, едва держа себя в руках, поклонился. Он не стал спрашивать о деньгах, так как знал плачевное состояние казны. И Ильмар Элдар не напомнил своему Хранителю о том, что повышения жалованья не предвидится; разве что с приходом в Элдойр войсковая казна раскошелится на нужды советников и воевод: очевидно, что тех из воинов, кто не верит в присягу, привлекут деньги — в них верят все.
— Господин мой видел что-то? — осторожно осведомился Гельвин у правителя, опасаясь намекать на знаменитое предвидение. Оракул улыбнулся, и улыбка заставила его пышную бороду прийти в движение. Кое-где даже проявились поблекшие от времени синие татуировки на впалых щеках.
— Нет. Я вижу и сейчас; вижу, что из всех Хранителей лишь ты не покидал меня, когда у нас была вода, финики, курага и мамалыга на завтрак, обед и ужин. Помню, что твоя сестра и твоя мать доили диких коз для меня, когда и мамалыги не хватало; помню, как ты учил читать моих внуков и правнуков; знаю, как ты отдавал последнее, что было у тебя, чтобы вооружить моих воинов… не думай, что мое знание лишит благодати твою милостыню.
— Но судье зачем такие качества? — осторожно поинтересовался Гельвин, и Ильмар Элдар нахмурился.
— Не испортился ли твой слух? Не засыпало ли пылью твои глаза? Хмель!
— Здесь и внимаю, господин.
— Если ты не продавался тогда, когда был голоден, и я знал все трещины на твоих ребрах… так продашь ли себя сейчас, когда мы хоть сыты, хвала Всевышнему? — Оракул обменялся с любимым учеником улыбками, — а мне нужен хороший судья.
Он не сказал «Потому что мне почти никому нельзя теперь верить», но Гельвин ясно услышал эти слова, сказанные прямым взглядом глубоких черных глаз.
— Иди к своей семье. Эй, Таби! Передай Гельвину баранины; празднует сегодня.
— Повинуюсь, государь; наилучшие поздравления, лорд Гельвин.
Оставив бараний окорок и шейку у котла, Хмель отошел от становища. «Лорд»… он сам себе усмехнулся.
В Элдойре были лорды без земель и были без войск, были даже и очень бедные, но чтобы все это вместилось в одного — нет, подобного прежде Хмель Гельвин не слыхивал.
Гордость, страх, опаска, отчаянная надежда — все смешалось в сердце Наставника, пока он, окончательно лишившийся сна, молча смотрел на степь, раскуривая свою трубку. Он старался подавить в себе всякий намек на сомнение и стать сильнее и мудрее; за одну ночь убедить себя в собственных глубоких познаниях, способных помочь ему рассудить тяжбы, примирять супругов, делить трофеи… но прежде всего — ему следовало восстанавливать военный суд.
В прежние времена это был бы титул Наместника, а княжий титул значил бы земли, столицу княжества, и все земли, и, хотя титул сейчас ничего и не значил, Хмель испытывал глубочайшую радость.
