Но даже он был бессилен перед тем, что Восток сдавался. Не имеющие, как прежде, хорошей связи между разрозненными останками королевства, жители его стремились воссоединиться, и Сернегор покинул город.
Как и многие изгнанные наместники, Сернегор остался после всех лет верной службы совершенно нищим и бездомным.
— Война — зло, друг мой, — обратился к воеводе Ревиар Смелый, — но то зло, которым мы живем, а значит — небеса знают! — будем сыты им по горло. Твои отряды вторые по численности после полководцев армии.
— Лучшие из лучших, клянусь тем позорным тряпьем, что именуется моим знаменем, — скривился Сернегор в ответ, — худшую половину доедают стервятники в степях Пустошей. На полпути занедужил мой сводный брат, ты ведь знаешь его?
— Бретегор из Мелота, — кивнул Ревиар Смелый, щурясь, — последний раз мы виделись с ним лет восемь назад, ты знаешь, я в тех краях не бываю…
— Лекарь сказал, что желтуху он себе получил, отравившись брагой, — хмуро продолжал воевода, — ясное дело, лишь бы оправдаться. Сгинул братец мой, сгинул… кто-то отравил, думаю, и если я узнаю, кто — клянусь! — я отомщу по справедливости.
Ревиар усмехнулся. Пьянство прежде не имело распространения в рядах регулярной армии Элдойра. Сернегор и его отряды в этом резко от остальных отличались. Столько пить, по мнению всех прочих, было опасно для жизни. Нередко воины погибали от болезней печени, вызванных неумеренным потреблением вина и браги.
И все же Сернегор и его дружина были самыми желанными союзниками для любого полководца. Они были хорошими воинами, а это искупало страсть к вину, играм и грабежам на дороге. К тому же, у Сернегора Ревиар Смелый хотел разузнать побольше о жизни Регельдана и его дома — он плохо разбирался в знатных семьях Элдойра и мало знал слухов и сплетен. Он и князь шли во главе вторых отрядов, бок о бок, и вели мирную беседу. Дорога, размытая весенними дождями, и затем словно испеченная жарким летним солнцем, мешала проходу армии, но она была единственной, что пересекала степь, и на ней располагались все возможные места для пополнения запасов.
Пустынники были самыми восточными из остроухих Поднебесья. Жили они на границе с холодной пустыней Ирч. Степь с одной стороны, невысокое плато, скалы — и сразу за хребтом пустыня, крошечная и вымершая. Торговцы пряностями, металлами, рабами и диковинками, табунщики и множество племен. Именно там и родился Регельдан, в сообществе Сахдат. Сразу после родов его мать умерла, а отец женился вновь — на полукровке.
— Была у меня одна волчица, — замечтался Ниротиль, решивший на время оставить свои отряды и присоединиться к Ревиару, — рыжуля с веснушками. Вот это зад, небеса святые! Видели б вы те бедра…
— Ниротиль, веди себя достойно, — повысил голос Хмель, — избавь леди от выслушивания твоих похождений…
— Где ты видишь леди? — поинтересовался Ревиар, — здесь только воины.
— Пусть простят меня сестры-воительницы, — тут же нашелся Ниротиль, — эм… формы моей внезапной возлюбленной — поистине, я думал, что не переживу страсти ее объятий! — могли стать вдохновением для… для… поэта!
— Для демонически пьющего поэта, — добавил кто-то.
— Именно!
На это Наставнику ответить было нечего. Мила только хитро прищурилась. Шуточки воинов ей были знакомы с детства, хоть отец и старался временами сдерживать своих острых на язык соратников.
Порой они бывали даже чересчур злы в беседах. Вот и сейчас всадники на чем свет стоит кляли нерадивого воеводу Эттиэля, под чьим руководством потерпели поражение. Сам воевода старался держаться бодро, но за недели с начала похода сильно сдал.
— Загибается уже, — шептались вокруг и старались держаться подальше от мужчины, — как бы не заразиться чем.
— Молчите, степные бесы, я встал на ноги, и простою на них еще долго; достаточно долго, чтобы надрать вам всем, слабаки, ваши трусливые аккиэт, — возмущался Эттиэль, чем вызвал немедленную вспышку гнева бывших соратников.
— Я бы вздернул тебя на виселице, и выпустил бы тебе кишки, позор братьев, — серьезно сообщил проезжавший мимо воин и презрительно сплюнул на землю, — да только тебе и так недолго осталось, с твоими-то болячками.
— Лишаи легче лечатся, правда? — ответно крикнул Эттиэль, заходясь в кашле, — или ты натер себе мозоли на заднице, когда трясся в седле, убегая с битвы?
— Заткнись и сдохни!
Началась немедленная свара, правда, не грозящая перейти в рукоприкладство. Сторонники Эттиэля, бывшие в меньшинстве, громко доказывали свою правоту. Лишь с появлением воеводы Регельдана они поумерили пыл — как показалось Миле, ненадолго. Шумно призывая на сквернословов проклятия, Регельдан огрел кого-то по шее, кому-то дал пинка и отвел зачинщиков в сторону от неугодившего им военачальника.
Несмотря на всеобщее презрение, обычно сопровождавшее отступление, большинство воинов молчали. Эттиэль понес достаточное наказание: ему в самом деле день ото дня становилось все хуже, и, вероятно, дни его были сочтены. И, к несчастью, он был не одинок.
