— Приготовиться! — раздался властный голос капитана отряда, лязг мечей, и девушка успела лишь приметить перед собой дубовую рощу, в которую на полной скорости неслись всадники.
— Мила, клинок! — выкрикнул Хмель, и она безотчетно — как и всегда — выхватила свой меч из ножен, и с небольшой заминкой вынула ноги из стремян.
Вокруг происходило что-то ужасное: раздавались крики, стоны агонии, летели брызги крови. И… удар!
Мила даже не успела разглядеть лица своего врага, потому что он ударил первым. Все, что она поняла — это мужчина. Девушка отбила первые четыре удара, не осознавая этого, каждый раз увязая сапогами в грязи. «Что я тут делаю? — испугалась она себя, — с кем я сражаюсь?». Воспользовавшись ее замешательством, заметным лишь закаленным бойцам, воин повалил девушку на землю.
Миле показалось, схватка продлилась вечность: они покатились по траве, колючки лезли в рот, и грубые крепкие руки неумолимо сжимались на ее шее. Она чувствовала, как на кожу капает кровь с рук врага. Она отбивалась: руками, ногами, извиваясь всем телом. Кто или что управляло ее руками, она не знала, но совершенно точно — не великое воинское искусство и не особая техника боя. Она визжала, царапалась и ненавидела свои длинные волосы, свои слабые руки и дрожащие колени. Ей было страшно и все, что она осознавала, был страх. Только когда все было кончено, она лежала на земле, тяжело дыша, сбросив с себя неподвижное тело с кинжалом в груди, и все вокруг было в крови — липкие волосы, кровь, забившаяся под ногти, отравившая вкус во рту, впитавшаяся в самую кожу.
Ее едва не затошнило, но странным образом Мила сдержалась, понимая, как мало пользы она сможет принести, потеряв самообладание. И в такой страшный миг — приходится вставать и вновь нести себя навстречу врагу. Точнее, предполагалось, что так и следует поступить — но она предпочла лежать без движения.
Все было кончено в какие-то десять минут благодаря опытным командирам и скорости легконогих скакунов; небольшой отряд, направлявшийся по дороге на восток, был разбит. Мила лежала на земле, боясь пошевелиться, смотрела в серое небо, и пыталась понять, не смерть ли это. Судя по тому, что она прекрасно слышала, как добивают раненых и пересчитывают потери, звучно осыпая проклятиями всех подряд, это была все еще жизнь.
Когда она медленно перевернулась и встала — сначала на колено, потом на ноги — то поняла, что только что убила южанина не из самых молодых. Мертвый враг безразлично взирал сквозь густую русую челку на свою убийцу. Девушка выдохнула, опираясь рукой о молодой дуб, и закрыла глаза.
О нет, не смерть; и да — жизнь. По колено в грязи, после всех этих слов о чести, о достоинстве, о благородстве, о священном долге — грязная, кровавая, цинично-откровенная, жалкая, но все-таки жизнь.
Когда Хмель увидел Милу оглушенной и около нее двух врагов, он испытал прилив ужаса. Оставить ее одну было непростительной ошибкой, но в суете и спешке Наставник потерял ее из виду всего на минуту, если не меньше. За эту минуту она успела закончить свое первое сражение.
— Мила! — он сначала шел, затем побежал к девушке, — Мила, ты цела?
— Да, Наставник.
— Точно? Иногда острое лезвие не позволяет чувствовать боль, — Хмель не мог успокоиться, хотя и не показывал страха. Но Мила неуверенно улыбнулась и перевела взгляд на тело своего павшего врага.
— Ты хорошо держалась, дочь полководца, — добавил кто-то из стоявших рядом, — твой Учитель может гордиться тобой.
— Ты молодец.
— Ты должна вознести молитву, Мила! — раздавалось со всех сторон, — удача сопутствовала ударам твоего клинка сегодня…
Ее шатало, ее тошнило, она была в крови и грязи с ног до головы — и она была счастлива больше, чем когда-либо прежде.
В мирной жизни это называлось бы «убийством», а на войне приравнивалось к подвигу, и бывало причиной жалованья. Пока отряд двигался по объездному пути, живо обсуждая причины нападения на деревни, количество врагов и их вооружение, Мила ехала молча, размышляя. Отчего-то прежде ей казалось, что убийство разом изменит всю ее жизнь, превратит ее в другую женщину, более сильную, храбрую, жестокую. Но нет же, ничего подобного не произошло, и чужая смерть оказалась простой, проще некуда: два или три движения острием кинжала.
Сложно девушке было поверить, что она — слабая, неопытная и испуганная — стала причиной чьей-то смерти, и это и именовалось «смерть в бою».
И за это убийство ее хвалили. Впервые за все долгое время похода Милу вдруг увидели все до единого воины и выразили ей свое признание, уважение, и даже некоторое восхищение. Из множества молчаливых теней учениц, сопровождавших войска, Мила, дочь Ревиара, превратилась в глазах соратников в вероятную убийцу врагов и была достойна поддержки и покровительственного отношения.
Их было много: учеников, вот-вот должных получить звание, что выделяло их из вереницы ополченцев, у которых была одна мысль: выжить в войне. Единственным же намерением воина было — стяжать славу и сражаться до конца дней.
