— Ты такой же скучный, как и всегда, — притворно дулась княгиня, цепляясь за его стремя, — но подарки моих виноградарей и пасечников тебя точно заставят улыбнуться.
Она была права, конечно: щедрое угощение помогло войску повеселеть.
Хмель Гельвин впервые за очень долгое время захотел раскурить трубку. Одолжить табака он решил у лучшего друга, но в его шатра застал лишь Милу, лежащую прямо в сапогах на лавке. Спала она беспокойно и при первом же звуке шагов вскочила, схватившись за кинжал.
— Это я. Ты видела княгиню?
— Ох… ну и жуть мне снилась… — упала обратно Мила и со стоном вытянула ноги — во сне она сжималась, хоть и не желала этого; однако затем девушка нашла в себе силы поддержать этикетное обращение и встала, чтобы поклониться Учителю.
Гельвин, вопреки обыкновению, не отмахнулся от ее приветствий.
— Этельгунда Салебская единственная, кого я знаю, что поверх кольчуги носит изумруды, — заметил он, набивая трубку, — но у нее есть, чему поучиться, всем нам. После твоего отца и Ниротиля, у нее самые вооруженные всадники, и в ее дружинах безупречная дисциплина.
— Южане… — Мила помедлила, — южане похожи на нас.
— Конечно. Тебя это удивляет?
— Я бы хотела, чтобы они были немного чудовищнее, — ответила Мила, — убивать было бы проще.
— А я бы никогда не хотел делать убийство простым.
— Наставник! Ты всегда знаешь, что я хочу сказать, — почти жалобно обратилась к нему ученица, — с одной стороны, знать врага стоит лучше, чем друга. С другой стороны — мы все-таки родня им.
— Присмотрись к Этельгунде, — вновь повторил свой совет Хмель, с наслаждением вдыхая дым дорогого табака, наполнивший шатер знакомым уютным ароматом, — почти все ее родственники присягнули Мирменделу. В том году она воевала со своим родным братом и победила, а чтобы поддержать своих воинов, украсила его головой свой штандарт на три месяца.
Мила вздохнула. Не хотелось признавать, что до настоящей воительницы — как Этельгунда или Алида Элдар — девушке еще очень и очень далеко. Они могли говорить о том, сколькими головами украсили щиты и соревноваться в количестве. Им ничего не стоило подраться между собой или с другими воинами, и уж точно почти ничего не стоило убить. Как раз сейчас перед шатром Этельгунда распространялась, шумно сквернословя, о том, как ее воинство пожгло мятежные села на востоке княжества. Нежный голос извергал потоки самой непристойной брани, осыпал проклятиями врагов и медлительных в драке друзей. Княгиня Белокурая, на радость окружающим ее воинам, делилась своими приключениями, и все рассаживались вокруг, чтобы выпить вина, пообедать, покурить свои трубки и полюбоваться красавицей. В пылу рассказа княгиня была дивно хороша.
И все же и на ее беззаботное лицо война давно уже наложила свой суровый отпечаток. Мила хорошо знала себя. Рано или поздно ей предстояло, как и многим другим молодым воительницам, научиться быть жестокой, хладнокровной, расчетливой и циничной. Мила была слишком умна, чтобы надеяться этого избежать, и слишком хорошо знала правду жизни, чтобы спешить такой притвориться.
— Я устала, — вдруг молвила девушка, не шевелясь и не сводя пристального взгляда с далеких костров, — мне все время хочется спать и кажется, что я теряюсь. Так, как учил ты, не получается.
— Ты сомневаешься в правильности выбора? — задал вопрос Хмель, но Мила на него не ответила.
Сомневалась ли она? Наверное, нет. Когда она смотрела на других девушек, отказавшихся от обучения в пользу удачного замужества, ей становилось не по себе. «Стоило ли учиться и мне, если я все равно должна когда-нибудь буду выйти замуж, — думалось против воли, — и всю жизнь провести взаперти!». Большинству из них никогда не хотелось того, что искала Мила: ни трофеев, ни побед, ни званий и чествований. Тщетны были попытки проповедников призвать их к познанию наук. Вокруг царило невежество, лишь слегка облагороженное прошедшими временами великих достижений Элдойра.
А Мила, хоть и старательно боролась с собой, была честолюбива.
— Я хочу быть свободной, Учитель, — обратилась она решительно к Хмелю, — не смогу себе простить, если не попробую хотя бы.
Хмель Гельвин вновь услышал голос своего друга и его слова «тот, кто посватался за нее». Свобода красавицы была шаткой и мнимой, даже если она сама об этом пока не подозревала.
Он мог желать Миле только одного: стать проще, поглупеть, полюбить своего мужа и уйти в семейный очаг. Тогда запретный внешний мир не воспринимался бы, как потеря удивительной свободы и невероятных открытий. Хмель Гельвин знал Ревиара: если уж он поделился со своим другом новостью о сватовстве, то речь шла о деле решенном. Ревиар Смелый умел и любил устраивать традиционные застолья, и не поскупился бы на праздник — с отвращением думал Наставник о грядущем. И, зная, что ожидает его лучшую ученицу, Хмель не мог не разрываться между двумя желаниями: сказать ей правду или попытаться заранее утешить.
— Хорошо, что мой отец не любит Церковь, — пробормотала Мила, обхватывая колени руками, — я видела женщин из религиозных семей: даже в бой идут под вуалью.
