Не помня себя, Гельвин обнял Милу. Ее волосы пахли полынью, морским ветром и дешевым пивом. Мила замерла, не делая ни единого движения. Лишь через минуту она робко положила ему руки на плечи. Коротко — не дольше нескольких мгновений, показавшихся обоим вечностью — они смотрели друг другу в глаза.
Но этого оказалось достаточно, чтобы все изменилось; и прежнюю легкость невозможно было вернуть даже усилием воли; и изобразить непричастность, равнодушие — тоже.
Теперь желание открылось и стало очевидным.
— Договорились, — отстранился Хмель, — а теперь пойдем; я надеюсь быть первым, кто принесет эту новость твоему отцу.
Мила шла за ним по тропинке, чувствуя, как румянец, не скрытый вуалью, выдает ее с головой. «Если он обернется, — думала она, — то все поймет». Но Гельвин не оборачивался. «Если обернусь, — был уверен он, — я себя выдам».
Вернувшись в шатер своего отца, она поспешила скрыться на женской половине, позвала служанок отца, и с их помощью впервые за долгое время вымылась целиком. Готовясь к вечернему приему — Мила не сомневалась, что вечером отец захочет поздравить ее со званием — она выбирала из сундуков с платьями подходящий наряд, и остановилась на скромном темно-синем сюрко — в тон знамен княгини Этельгунды, желая проявить достаточное уважение к хозяйке земель. Долго думала девушка, разглядывая венец и фату, наконец, все же закрыла лицо.
К шатру Ревиара собирались гости. Давно уже полководец не собирал друзей на ужин без того, чтобы не превратить его в военное собрание, и давно не звучала музыка в его стане, о чем Ревиар Смелый, конечно, сожалел. Но повод пировать сегодня у него был, и какой!
— Где моя дочь? Мила! — Ревиар был доволен, и девушка могла слышать это в его голосе, — выходи ко мне и послужи мне и гостям этим вечером! Видит небо, — обратился он тут же к своим спутникам, которых по голосам Мила сразу не узнала, — моя дочь сегодня меня порадовала…
Его со всех сторон принялись бурно поздравлять. Даже волки, в чьих обычаях женщина на войне была делом немыслимым, глубоко прониклись общей радостью.
Ревиар праздновал, как истинный кельхит. Выли трубы музыкантов, и метались с овцами его соратники и друзья, танцевали женщины, ярко раскрасившие лица, шеи и руки. Вокруг костров собирались юные воины, радуясь возникшему поводу отдохнуть и попраздновать.
За столами рассаживались воины, которых прежде девушка не видела. Под навес Ревиара вошла и Этельгунда. Хотя вуали на ней не было, костюм ее отличался вычурностью, даже для города был он невероятно ярок и богат. Мила сдержала улыбку. Опальная княгиня Сальбунийская слыла самой страшной лицемеркой во всем воинстве Элдойра: никто не вел более свободного образа жизни, и никто не умел так притворяться скромницей, если необходимо.
— Ой, щедро гуляешь, — Брельдар и его дружинники покосились на княгиню Этельгунду, ожидающую, пока мужчины сядут за стол, — что не угощаешься, княгиня? Мы и сладости принесли, попробуй сама, понравится!
Стараясь угодить хозяину, оборотни завалили подарками половину шатра. Была здесь и ветчина, и баранина, и пернатая дичь, и меха — все, чем были богаты волки, они поспешили принести в дар Ревиару. Полководец посмеивался. Вошел в шатер Хмель Гельвин, и оборотни приветствовали и его. Мила разливала по кубкам брагу, и сквозь кружево роскошной фаты пыталась поймать взгляд своего теперь уже бывшего Наставника.
Краем уха она отмечала привычные воинские сплетни — знакомые с детства, разговоры, которые любую другую девушку заставили бы смутиться.
— Слыхал я, воевода, не погневайся, коли лгут холопы, ваши по две бабы за собой таскают? — неуверенно протянул волк. Ревиар кивнул, улыбаясь:
— Кто из дальних краев, бывает дело…
— Да, — протянул Брельдар, — когда бы моя боярыня увидела б меня с другою волчицей, пусть даже и с дворовой девкой, не сносить мне головы, — все засмеялись.
— А скажи мне, полководец — и пусть моя кровь поручится за мою честь, если тебе неугодны будут мои слова, — продолжил волк, провожая жадным взором воинов, вкатывающих непочатый бочонок с пивом в шатер, — правда ли, что у ваших баб — простите меня, сестры-воительницы! — шерсть на хребте не растет?
Этот вопрос был уже неожиданностью, и Ревиар поперхнулся.
— Что? Шерсть?
— Ой не гневись, только скажи, — миролюбиво протянул Брельдар, едва ли не виляющий хвостом от любопытства, — сам я не видал, но братья… или вы просто линяете?
— Нет, не растет, — улыбаясь, а точнее, скалясь, ответствовала Этельгунда, вставая и лично наливая вина в кубок Брельдару, — ни на спине, ни… у мужчин тоже на спине никаких гребней не видела. Такой мы народ: на меха нашу шкуру пустить не выйдет.
— Мрак зимы! Как так?
— Тёщина дочь! — выдал кто-то из угла одно из ругательств севера.
— Вот нежить! Бедняжки, — раздались голоса с разных сторон, и волки переглянулись, почесываясь, словно чтобы удостовериться, что с их драгоценными лохматыми загривками не приключилась внезапная линька.
