Выпустив пар, он успокоился. Ночь полностью вступила в свои права. Он тут нафиг никому не нужен, в конце концов, тот долбанный монолитовец ему сказал, что он может оставаться тут сколько нужно, а про остальное разговоров не было. Тяжело вздохнув и мучаясь жаждой, парень вернулся к двери. Там было привычнее, он даже прикопал себе ослабевшими руками небольшое углубление для удобства. Отдышавшись и успокоившись, но все чаще мыслями обращаясь к мучавшей его жажде и потряхиваясь от наступающего холода, он не менее красноречиво обругал себя за то, что вышел из автобуса без рюкзака. Прощупав себя по карманам, достал все, что имелось. Красный дрянной складной нож китайского производства с обломанным уже кончиком основного лезвия, синюю одноразовую пластиковую зажигалку, само собой китайского кооператива зажигалок, со встроенным фонариком, отдельный фонарик, работающий от двух пальчиковых батареек, опять же китайского кооператива хреновых фонариков, и колоду карт. «Сделано в Санкт-Петербурге!» – почему-то вспомнил он на досуге прочитанную надпись. Память сама цеплялась за что-то, что он знал и что мог использовать в этом мире. В его нынешнем состоянии он уже верил в свой утренний автобус чуть меньше, чем в контролера, сидевшего пару часов назад на скамейке. Кстати, контролер… В памяти всплыла картина фляжки, которую мутант оставил на скамейке. Чертыхнувшись и испытывая двоякое чувство, парень зажег фонарик, высвечивая белые отметины от раскрошившегося бетона на железной поверхности бункера и его же обломки перед дверью.
Ощущая себя достаточно несчастным, потерянным, голодным, холодным, слегка побитым и униженным одновременно, в нем родилось новое чувство сродни упрямству, которое деловито выдавило страх и заставляло «из вредности», назло всем и всему обеспечить себя самым необходимым. Нет, он не чувствовал каких-то особых душевных порывов, но понимание того, что все именно сейчас зависит от него и не стоит ждать от монолитовцев чего бы то ни было, переложило остатки сил на единственную здравую мысль: не быть съеденным, дождаться утра и, по возможности, не заболеть. Переведя луч фонаря в широкий диапазон, турист, ощущая холод во всем теле и ссадины на коленях, подобрал острый обломок бетона в одну руку и, подсвечивая себе фонариком в другой, двинул за фляжкой. Отойдя на десяток метров от двери, он услышал, как она открылась, и из нее вышло несколько человек, уверенной походкой и даже как-то весело, но без разговоров прошедших мимо него. Появление людей придало ему смелости, и, уже не таясь, он прошагал до скамейки, схватил действительно лежащую там фляжку, оставив вместо нее осколок бетона. Ощущая тяжесть сосуда и даже некоторое чувство торжества, пусть и неуместное для такого подвига, он быстрым шагом, срывающимся на бег, двинул обратно к двери.
В два прыжка достигнув двери, он замер и нервно прислушался: мало ли, вдруг мутант потребует ее обратно. Пересохший язык и горло вкупе со слабостью торопили скорее открыть флягу, но, сделав над собой усилие, парень аккуратно отвинтил крышку. Посветив в образовавшееся отверстие фонариком, он осторожно понюхал горлышко. Кто его знает, что там за жидкость? Может, кровь, а может, дрянь какая-нибудь, а может, мутант вообще из лужи набрал ее. Но горлышко не пахло ничем, разве что сырым алюминием, если такое возможно. Странно, но нос тут же обрисовал мозгу, насколько вкусная и свежая там вода. Аккуратно налив жидкость в крышечку, под светом фонаря турист убедился в ее абсолютной прозрачности, затем, бережно поднеся ее ко рту, он отпил из крышечки жидкость, готовый выплюнуть ее при первом же подозрении на непригодность. Но жидкость и во рту оставалась водой. Подержав ее немного на языке и буквально чувствуя, как она впитывается, он сделал глоток. «Ну вот, теперь если там что-то было, то поздняк метаться…» – немного грустно подумал парень, поднося фляжку к губам, чтобы решительно напиться. Уже прислонив холодное алюминиевое горлышко ко рту, он остановился.
– Твое здоровье, контра… – отсалютовал он в темноту и присосался к фляжке.
