В остальном мало что из собранного на флэшке привлекло его внимание. Банковские сводки, которые Элиза отправляла аудитору, показывали, что их финансовое положение было умеренно хреновым, то есть чуть лучше, чем у большинства семей в наши дни, и со смертью Элизы оно никак не изменилось. Страховые компании подтвердили слова Сигвалди о том, что у нее не было никаких страховок. Он мог, конечно, умолчать об иностранной страховке, но это все равно выплывет наружу. Они уже разослали запросы во все иностранные компании, продающие страховки исландцам, и ответ ожидался со дня на день.
Хюльдара вдруг осенила мысль, что, возможно, тот, кто наблюдал за домом, мог случайно попасть на одну из фотографий, – и принялся по новой просматривать их одну за другой, внимательно вглядываясь. Когда в дверь постучались и в кабинет просунулась голова Эртлы, с экрана компьютера на Хюльдара смотрели Элиза и Маргрет. Снимок был сделан на улице, и обе они, как это ни странно, смотрели прямо в объектив. Яркое солнце играло бликами на волосах, а в глазах обеих читалась какая-то тоска, хотя Элиза и предприняла жалкую попытку улыбнуться. Лицо Маргрет было таким же окаменевшим, как и на других фотографиях, и, наверное, поэтому она казалась гораздо старше своих лет.
Хюльдар, оторвавшись от экрана, поднял глаза на Эртлу:
– Что?
– Новая жертва, женщина. Гораздо старше Элизы, но обстоятельства смерти похожи. Только еще кошмарней.
Хюльдар закрыл фото, выключил компьютер и встал. Перед тем как покинуть кабинет, он позвонил шефу Эгилю, сообщил ему новость и добавил, что было бы правильным как можно скорее определить Маргрет в безопасное место.
Пока Хюльдар говорил, в нем шла почти ощущаемая физически борьба с желанием закурить, и он решил, что судьба его завязки будет зависеть от того, что первым попадется ему по дороге: табачный киоск или аптека.
Вид у тюремной комнаты для свиданий был неприветливым – видимо, его целью было уведомить посетителей, что игра с законом не стоит свеч. Стенам не помешала бы новая покраска, да и линолеум на полу давно нуждался в замене. Из мебели были лишь маленький столик, единственный стул и одноместная, прикрученная болтами кровать, которая в настоящий момент выполняла роль второго стула. Кровать, по всей видимости, использовалась в более приятных целях, когда на свидания приходили супруги, – на это указывал лежавший в головах пакет с одеялом и постельным бельем. Фрейя не удосужилась сообщить новому охраннику, что заключенный приходится ей братом, и теперь, каждый раз, натыкаясь взглядом на пакет, жалела об этом. Ей вовсе не хотелось, чтобы позже, узнав об их родстве, этот охранник вообразил себе черт знает что.
Фрейя вообще была мастерицей переживать из-за надуманных недоразумений – могла накручивать себя долгое время после того, как другие напрочь забывали о них. В двенадцать лет она ползимы ходила с узлом в животе, потому что не успела ответить учителю рукоделия на вопрос, сама ли она связала свитер, в котором была, – просто в тот момент, когда она уже открыла рот, чтобы ответить, прозвенел звонок. Когда перед самым Рождеством Фрейя наконец собралась с духом, решив исправить недоразумение, учитель удивленно вытаращился на нее: он ничего не помнил. Возможно, случай с рукавичками, на которых она забыла вывязать большие пальцы, начисто стер из памяти учителя момент переоценки ее способностей.
– Как там Молли?
Бальдур сидел, положив руку на стол и крепко обхватив стаканчик с кофе, который она купила для него в вестибюле. При мысли о собаке его лицо осветила белозубая улыбка. Бальдур был всегда красивым: и пухленьким малышом, и резвым пацаном, и неловким подростком, и уже теперь – взрослым мужчиной. Взрослый возраст шел ему особенно, от недостатка внимания со стороны женщин он не страдал; даже наоборот, они просто липли к нему. По крайней мере, две Фрейины подруги переспали с ним, это она точно знала, а в отношении третьей у нее были серьезные подозрения. Та, правда, залившись до ушей краской, от всего отказалась, когда две другие приперли ее к стенке на корпоративной вечеринке в честь объявленного конца света.
Брат заговорщицки подмигнул ей, словно прочитал ее мысли. Фрейе ничего не оставалось, как улыбнуться в ответ, хотя это воспоминание и не вызвало у нее особого восторга. Бальдуру было свойственно очаровывать людей, вопреки всякому здравому смыслу. Если б он жил по правильную сторону закона, стал бы идеальным политиком – неизменно обаятельный, способный с легкостью убедить кого угодно в чем угодно. Даже самой Фрейе его бредовые идеи частенько казались не такими уж и бредовыми. Впрочем, ее быстро отпускало, как только он замолкал. Магия его слов и личности была похожа на фейерверк-шоу: пока оно длится, ты ошеломлен, а по окончании остаются лишь вызванное вспышками раздражение в глазах и заложенные уши.
