ДНК полностью

Со смертью матери их жизнь в общем-то мало изменилась; радостных моментов, конечно, поубавилось, но они, как и прежде, были практически неразлучны. Фрейя старалась заботиться о брате, и он платил ей тем же. Было много вещей, которые они не понимали, но не у кого было спросить, а бабушка и дед посвящали всю свою любовь невидимому и странному Богу, восседавшему где-то, на каком-то там небесном троне. Фрейе это казалось несправедливым – у Бога были миллионы других, любивших его, а у них с братом не было никого, кроме этих стариков. Но так или иначе, а Бог в их новой жизни стал главной решающей силой – небесное существо, которое нельзя было обсуждать и которое присутствовало во всем и везде – и в то же время нигде. Они не находили смыла в этой вере, но сказать что-нибудь не осмеливались, довольствуясь переглядыванием и ухмылочками, когда старики не видели.

Ни одно из слов Божьих, слетавших с губ стариков, не вязалось с тем, что происходило в жизни Фрейи и Бальдура, и в какой-то момент они решили для себя, что Бог, если он был таким древним, как им говорили, по всей видимости, уже совсем плохо видел. Другое объяснение тому, отчего вселюбящий и всемогущий Бог допускал все это зло и несправедливости, заключалось в том, что его попросту не существовало. И очень скоро они стали склоняться ко второму объяснению. Оно было проще и освобождало от попыток понять, что такое этот Святой Дух и отпущение грехов.

Несмотря на это, они конфирмовались, и у них хватило ума не огорошивать деда и бабушку фактом, что они не верят в их Бога. Эта бомба была припрятана до лучших времен.

Вскоре после конфирмации до Фрейи начало доходить, что Бальдур не был таким же прилежным учеником, как она. Его интересы лежали совсем в других сферах, и все ее попытки достучаться до него ни к чему не приводили; он мало-помалу превращался в проблемного подростка. И вот теперь они сидели здесь, и Фрейя сожалела, что не была с ним более решительной и строгой. Впрочем, вряд ли это что-то изменило бы.

– Как там козлина? Слышала от него что-нибудь?

Бальдуру не нужно было объяснять, кого он имел в виду: козлом мог быть кто угодно, козлиной – только ее бывший. Бальдур его не выносил и никогда по-другому не называл.

– Ты же знаешь, я могу устроить, чтобы его мочканули, если он что-нибудь попробует…

– Что-нибудь попробует? Не смеши, ничего он не попробует. Помнишь, это я от него ушла? Из-за его занудства, а не из-за того, что он руки распускал.

Фрейе вспоминилось его бесконечное брюзжание по самым невероятным поводам, и она удивилась, как долго это терпела. Что это за жирное пятно на дверце холодильника? Ты что, заехала на бордюр? На диске вмятина. Сколько раз я просил тебя ставить сумку на место сразу по приходе домой? Почему посудомойка загружена так по-дурацки?

Хотя ее нынешние обстоятельства были далеки от идеальных, зато без риска нарваться на лекцию по поводу неправильно развернутого рулона туалетной бумаги.

– С ним все кончено и покончено, я абсолютно свободна.

Бальдур улыбнулся.

– У меня здесь, в моем коридоре, есть двое, сидят за побои и изнасилование своих бывших. Я полагаю, те тоже считали себя абсолютно свободными, разъехавшись со своими уродами. – Он отхлебнул из стаканчика и задумчиво уставился в окно. – Запри дверь и держи Молли поближе, козлина на нее не попрет.

Фрейя боялась, что Молли, если что, скорее набросится на нее, чем на кого-то другого, но изливать брату свои опасения не стала. Ее больше беспокоило, что Бальдур действительно может устроить отсюда какую-нибудь вендетту, которая наверняка закончится плохо лишь для него самого.

– Молли спит на полу у кровати, и от него останутся кости, прежде чем он переступит порог комнаты. – Она улыбнулась брату. – Оставь его в покое, Бальдур; он не стоит того, чтобы ты сидел здесь дольше, чем нужно. Он ничего плохого мне не сделал, просто чуть не уморил своим занудством.

– Раз ты против того, чтобы я нашел тебе хахаля, тогда как минимум я должен организовать тебе телохранителя. Хочешь?

– Телохранителя? Нет, спасибо, такого мне не нужно. Мы с Молли сами с усами, за нас не беспокойся.

По выражению лица брата Фрейя видела, что не убедила его. Или Бальдур сам решил, что не убежден. Она понимала, что чувство, будто он ей помогает, придавало его подвешенной на время отсидки жизни какой-то смысл. Но почему эта помощь не может заключаться в составлении ее налогового отчета или вырезании из газет объявлений о сдаче квартир? Почему обязательно должно быть что-то экстремальное?

– Нет, правда, я не хочу, чтобы кто-то постоянно торчал у моего дома.

Бальдур на это не отреагировал, и они переключились на другое. Когда свидание закончилось, солнце уже село, и Фрейя ехала домой под раскинувшимся над землей потемневшим небосводом.