Его мать всегда старалась воодушевить его на большие планы, но иногда устанавливаемые ею цели были труднодостижимы. Когда он подыхал от нагрузок, учась в медицинском, мать держала планку необычайно высоко; каждое утро во время сессий провожала его, как молодого солдата на поле боя, будто не надеялась, что он вернется…
Но сейчас она была права. Сигвалди выжал из себя улыбку.
– Я покатаю их на машине. Я не в состоянии сейчас зайти в магазин или мороженицу, где нужно будет встречаться с другими людьми. – И, чтобы не нарваться на ее «человек без людей ничто», поспешно добавил: – Завтра будет легче, чуть легче. Послезавтра – еще чуть легче, и так далее. В конце концов это будет терпимо. Далеко загадывать не стоит. – От долгого неподвижного сидения на диване у него болела спина. – Спасибо, что приютили нас. Я понимаю, что с нами сейчас непросто.
Мать махнула рукой:
– Ты это брось. Вы здесь всегда желанные гости; можете жить у нас, сколько захотите. – Она посерьезнела: – Отец говорил о каких-то планах отослать куда-то Маргрет. Я надеюсь, это не твоя идея.
Брошенная сыном машинка лежала теперь у ног Сигвалди, и он сидел, уткнувшись в нее взглядом.
– Я бы не стал это так формулировать. Просто полиция беспокоится о ее безопасности. Они думают, что в газеты просочилась информация о том, где она была той ночью и что могла видеть.
– Ну и что? Они думают, это худшее, что может случиться с ребенком? Что пойдут какие-то разговоры?
Это была красная машинка, из-за которой они с братом часто ссорились в детстве. Каждый хотел играть именно с ней. Еще бы: открытый кабриолет с откидным верхом и с молниями на боках! Сигвалди помнил, что, несмотря на великолепный вид, ездила машинка плохо, одно из задних колес перекосилось и заедало, и поэтому ее все время приходилось толкать рукой. В этом крылся урок, который они с братом тогда не поняли: то, чего хочется больше всего, не всегда соответствует ожиданиям.
– Мама, они боятся не разговоров; они боятся, что убийца захочет с ней расправиться, чтобы она не рассказала о нем полиции. Если Маргрет будет находиться здесь или у нас дома, у него не будет проблем ее найти. А если она переберется в другое место, это вряд ли произойдет.
Сигвалди увидел, как у матери перхватило дыхание, и ее красивое лицо исказилось гримасой.
– Что ты такое говоришь?
– Только то, что мне сказали. Я в данный момент не могу что-то сочинять. Они хотят поместить Маргрет в безопасное место. Временно, пока не поймают это животное.
Последнее слово он буквально выплюнул из себя. Его мать некоторое время шевелила губами, беззвучно, словно рыба на суше, – видимо пытаясь переварить смысл сказанного сыном. Наконец ей удалось овладеть собой, и она обрела голос:
– Как ты думаешь, кто это сделал? Какой-то сумасшедший?
Ответа на это у Сигвалди не было. Когда он летел домой из Штатов, всю дорогу без конца перебирал в уме знакомых им людей, пытаясь найти хоть кого-то, кто мог бы желать Элизе зла. Но ему так никто и не пришел в голову. Их друзья были просто друзьями, с родственниками – та же история. Никаких распрей или разногласий – ни с соседями, ни на работе.
Конечно, он мало что знал о ее работе, но она наверняка сказала бы, если б что-то там случилось. Их отношения были доверительными. Ему вдруг подумалось о том, что когда в полиции спросили, могла ли иметь место измена – его или Элизы, – он не мог припомнить с точностью, что, тогда ответил.
Он лучше помнил первый допрос; второй был как в тумане. В полиции будто специально рассчитали время, выбрав момент, когда осознание всего случившегося накрыло его, словно волной. Он тогда изо всех сил пытался воспротивиться единственному желанию: биться головой о стол, выть и рвать на себе волосы. Это далось нелегко. Даже странно, что он вообще был в состоянии хоть как-то отвечать на их вопросы, хотя позже испугался, что мог показаться им холодным и равнодушным. На самом деле это было далеко не так, но Сигвалди знал: позволь он себе хоть малейшую эмоцию, прорвет всю плотину.
Он смутно помнил послание убийцы, которое ему показали, но память отказывалась воспроизвести в точности, что там было написано. Впрочем, это и ни к чему – весь текст состоял из каких-то непонятных чисел, таких же непонятных, как и все деяния того, кто вырезал и наклеил эти цифры на клочок бумаги.
– Понятия не имею, кто это может быть. Должно быть, кто-то чужой. Никто из тех, кто знал Элизу, на такое не способен.
– Как же полиция найдет его?
Теперь пришел черед Сигвалди по-рыбьи беззвучно открывать и закрывать рот, подыскивая правильный ответ. Наконец он сдался.
– Не знаю…
– Маргрет должна находиться с нами, а не с какими-то незнакомыми людьми неизвестно где.
– Не знаю, говорил ли тебе папа, что она сама захотела находиться в другом месте. – Было неимоверно трудно произнести это вслух, и на мгновение в нем вспыхнула злость на мать за то, что она вынудила его это сказать. – Может, это поможет ей простить меня?
– Простить тебя? За что? Что ты такого сделал?
