— Поэтому она так сильно хочет тебя сожрать. — Лева произносит это таким будничным тоном, будто эта ситуация — нечто само собой разумеющееся. — Понимаешь… Дача не трогает своих хозяев. Она соблюдает договоренности. Ты, если совсем примитивно объяснять, заключаешь сделку с дьяволом. Здесь действует не мой договор, и уж точно не твой.
— Чей?
— Скоро узнаем.
Его «скоро узнаем» звучит как насмешка. Колкая, она вонзается в кожу булавкой — до самых костей. Скребет по ним, вычерчивая горькую правду в духе «Марк, какой же ты тупой».
Не тупой, просто слепой. Как котенок, которого бросила кошка: едва держусь на слабых лапах, ору из своей коробки, бесцельно тычась мордочкой в картонные углы. Все еще надеюсь, что кто-то заметит, поможет или что мама-кошка вернется. Животные, в отличие от людей, не бросают.
Время до рассвета провожу на лестнице второго этажа, пока Лева упрямо играет свою роль в гостиной внизу. Включаю в наушниках свою музыку, изолируюсь от Дачи и не реагирую на ее недовольные скрипы, вибрации и хлопки дверьми. Когда она становится навязчивее, я закрываю глаза. Для меня ее больше нет. Она исчерпала свой лимит. На сегодня с меня хватит.
Вдруг сверху наваливаются, хватают за плечи и притягивают к себе силой. Рыжий не знает, что такое социальная дистанция и личное пространство. Все эти новые понятия он вертел со звонким свистом, поскольку он человек давно ушедшей эпохи, и не самой приятной. Для него любой физический контакт важнее слов.
Снимаю наушники и нападаю первым.
— Ты соврал.
Претензия летит ему в лицо, озаренное широкой улыбкой. Были бы слова кулаками, возможно, я выбил бы ему зуб, если бы хватило сил. Меня радовало только то, что от ран на его лице следов почти не осталось.
— Люди иногда врут и переоценивают свои возможности.
Даже на защиту не похоже. Просто констатация неприятных фактов, от которых никуда не деться.
— Почему сразу не сказал, что я тут — никто? Чтобы полюбоваться, как она мной играть будет и на что еще способна после затяжной диеты?
Рыжий хмурится, будто пытаясь шевелить своим призрачным мозгом, оплетенным паутиной.
— Нет.
— Просто «нет»? Больше ничего не добавишь?
Рыжий убирает руку, дает мне право сесть ровно или встать, но я сижу все так же, навалившись на него.
— Скажи честно, тебе просто скучно тут одному было, да? Поэтому молчал?
— Да, — вздыхает он, будто на него теперь давлю не только я, но и правда, которую хотелось скрыть. — Не знаю, какой ерунды тебе Дача наговорила, но распоряжаться, кто здесь гость, а кто хозяин, не в моей власти…
— Лева, — говорю я поперек его слова. — Лева сказал, что у Дачи с кем-то договор. Это не он, не я…
Смотрю на Рыжего, чтобы тот уже сознался и не тянул кота за яйца. Просто знать, что все мертвые вернутся, и преданно ждать — глупо. Должен быть повод.
— Я, что ли? — Он указывает на себя пальцем. Я киваю. — Это тебе он сказал?
— Это казалось чем-то очевидным.
Такая очевидность в организме Рыжего не переваривалась. У него естественное отвращение к подобным мыслям. Он вскакивает, срывается с места и исчезает так же резко, как появился. Его ноги несутся по лестнице вниз, а мои не хотят больше никуда идти. Я даже сидеть больше не хочу, откидываюсь назад, распластываюсь по полу. Может, я и не прав, но эту мысль в мою голову подселили. Пусть разбирается с тем, у кого обычно есть ответы на все вопросы.
Неприятно, наверное, оставаться виноватым во всех бедах даже после смерти.
Басы перестали раскачивать дом. Дача открыла двери, и люди, смеясь, начали разбредаться кто куда — где их все еще ждали и помнили. После первой такой пятницы я думал, что стану одним из пропавших, мертвых и забытых. Но работа, которую никто не отменял, даже если тебя пыталась сожрать неведомая болотная нечисть, дала понять, что я живее всех живых.
Да и про арендную плату мне тоже напоминают регулярно.
Как бы ни хрена себе повод для существования.
Поднимаясь на ватные ноги, чувствую себя выжатым. Существую будто на автопилоте. Меня не волнуют беспорядок в гостиной, мокрые полы и грязь, которую тянут за собой отродья, тоже приглашенные Дачей в гости. У меня нет настроения на уборку.
Прохожу на кухню мимо Левы и Рыжего, чтобы поставить чайник. Они бурно выясняют, кто в их длинной и запутанной истории крайний, но я не слышу ни единого слова: наушники просто пушка. Здесь я лишь случайный наблюдатель, которому права голоса не давали. Друзья они друг другу, родня или заклятые враги — меня не касается. Я, как говорится, не море, чтобы волноваться из-за чужих отношений.
Рыжий, схватив Леву за грудки, кидает его на стол. Спасаю свою кружку чая и поражаюсь тому, насколько этот стол крепкий. Заглядываю под него: ножки даже не разъезжаются. Для меня эта немая сцена немного комична.
