Заснул, проснулся. Все. Никаких кошмаров, никаких мук совести. Крепкий здоровый сон, в процессе которого организм должен был набраться сил, но будто растерял их все за секунду до пробуждения.
— Кир, у него матрас… Как ты говорил?
— Ортопедический.
— Во! Точно. Ты должен попробовать.
Рыжий ладонью стучит рядом с собой. Кирилл косится на него, как на непослушного ребенка, потом смотрит на меня и показывает пальцем в сторону кровати. Странный способ попросить разрешения, но я киваю:
— Валяй. В ваше время таких не было.
Мне забавно видеть, как они радуются таким с виду обычным вещам. Рыжий был в восторге от большого холодильника и электрического чайника, закипания которого не нужно ждать целую вечность (в их время такие тоже были, но тогда это считалось скорее предметом роскоши), а еще намертво влипал в ленту шортсов. За свой телефон мне пришлось с ним драться. Его любимая категория — всякие автоприколы. У меня до сих пор криво работают рекомендации.
Кирилл сначала осторожно на кровать садится, а потом ложится, как Ленин в мавзолее, скрестив руки на груди. По его довольной улыбке понимаю, что ему нравится.
— Кайф, скажи?
— Обалдеть просто…
Наследие СССР остается кайфовать на кровати, а я ухожу в ванную чистить зубы. Зеркало здоровается со мной отражением моей измученной рожи, а зубная паста выжигает ментоловой свежестью все прикусы на щеках. Ничего нового, но каждый раз морщусь и стараюсь ледяной водой прополоскать рот. Думаю, что в следующий раз буду теплой умываться, но забываю об этом к черту. Так же, как и о своем отражении, каким бы кривым оно ни было.
Все не так плохо, как мне пытается внушить эта стекляшка. Я себя жалеть не стану. Рано нос вешать, распускать сопли и плакать, что я к маме хочу. Не хочу. Она на том свете; коли я туда попаду, будет ждать меня не с объятиями, а с мухобойкой, которую еще дед из сухой палки и куска шины делал.
Ремень? Розги? Мухобойка. Вот современные методы воспитания.
— Рыжий, — возвращаюсь в спальню и останавливаюсь в дверях, — тебя в детстве били?
Кирилл над моим вопросом смеется, а Миша переворачивается на живот и начинает ногами махать туда-сюда, будто он на анапском пляже под палящим солнцем загорает.
— О да, — отвечает он с улыбкой. — Ну я, мягко говоря, наверное, по-другому и не понимал. У моей мамы был шикарный кожаный ремешок от какого-то платья. Тонкий такой, с красивой бляшкой.
— Жесть, как он больно лупил. — Кирилл морщится.
— Да. Мы когда толпой ко мне домой заваливались, то все под раздачу попадали.
— Потому что все мы ей как родные.
— Ну либо она просто без разбора ремнем махала, я не знаю.
— Да нет. — Проходивший мимо Лева притормаживает у двери. Поворачиваюсь к нему. Сегодня он ходит намного тише, будто крадется. — Просто у Миши тупая привычка была прятаться за всеми подряд. Целилась она всегда только в него.
Я усмехаюсь, представляя эту сцену. Рыжий мечется от одного к другому, а мать за ним бегает и лупит всех подряд — чтобы неповадно было и для профилактики. Очень карикатурно, в духе советских комедий.
— Я просто любимый сын, — тихо произносит Рыжий, но смех Кирилла выдает его с потрохами.
— Вы братья?
Лева только улыбается и спускается, снова оставляя нас втроем. Такой он весь загадочный, что аж тошно…
— Не родные. Долгая история, — неохотно отвечает Миша и сразу же соскакивает с темы. — Я просто особенный.
Кирилл глаза закатывает и цокает языком. Снова про себя отмечаю, что, кроме Рыжего, никто пространство не искажает. Кирилл и Лева на своих двоих передвигаются и вполне этим довольны.
— Поаккуратнее, ваше величество. Не то короной потолок поцарапаете, — говорю я, а Рыжий совсем стыда не испытывает и делает вид, что поправляет воображаемую корону.
— Мы тоже об этом думали, — тихо отзывается Кир. — Этот черт неугомонный может перемещаться куда и когда захочет. Лева чувствует и слышит Дачу.
— А ты?
— А я… не знаю. Вроде как могу влиять на эмоции. Вынуждаю людей слышать и слушаться меня.
— Как тот фокус на кухне утром, когда ты уговорил его дом убрать? — на Мишу указываю.
— Ага. Я на нем еще пару трюков опробовал. Работает.
Рыжий жалуется: вроде и он своими руками управлял, а вроде кто-то другой за него думал и делал. И что это не весело и даже жутко. Мне по-настоящему жутко стало, когда я впервые увидел его на чердаке, а после проснулся ночью от ощущения, что кто-то на меня смотрит. Ему скучно стало, представляете? А я чуть в штаны не наделал. Забавно было бы отдать богу душу в этот момент.
Еще забавней могла бы быть надпись в графе «причина смерти».
Он тогда на кровать скромно так присел, сказал, что ему поговорить хочется, и допытывался, почему это я убегаю.
Миша хихикает.
— Ну а че ты убегал тогда?
— Да хрен его знает. Надо было тебе врезать.
— Вы о чем? — не понимает Кир.
— О нашем знакомстве… Он еще мысли читает, кстати.
— Как некультурно!
В этот раз глаза закатывает Рыжий.
