До самой неизвестности полностью

– Знаю. Любовь… – я замолкаю, а потом поднимаю на него глаза и тихо говорю: – Когда хочется прикасаться.

Мне очень хочется к нему прикасаться.

Опять всё повторяется. Эти же голубые, мои самые любимые глаза, смотрят на меня, потом поспешно убегают в сторону, словно замечают в моей заспанной внешности какой-то изъян. У меня вновь всё сжимается. Только теперь эта сила настолько могущественна, что даже нет этого привычного девичьего порыва пустить слезу. Когда внутри плохо, тело ломает, а поганое чувство одиночества садится на плечи – всегда хочется смыть с себя эту тяжесть, хотя бы парой слезинок. А сейчас даже на это у меня не хватает сил. Пусть давит, пусть ломает так, чтобы больше уже и нечего было уничтожать.

Я знаю, что сейчас он уйдет и больше не вернется. И я знаю, что это же сделаю и я. Через несколько часов за мной захлопнется вот эта блестящая входная дверь, и мое некогда волшебное пребывание в этих стенах превратится в одно из многих; я стану обыкновенной гостьей этого города, что просто на несколько дней остановилась в апартаментах на улице 25 Октября, дом 17. И тот космос, что был именно здесь, именно в этой гостиной с приглушенным светом, именно в этой ванной комнате с изображением рыбок, именно там наверху на белых простынях, где я была счастлива – растворится в воздухе и даже не оставит после себя осадок на светлом полу.

– Нужно ехать.

Всегда нужно. Всегда будет это поганое «пора». Неужели жизнь не может обойтись без этих слов?

– Ты забрал парфюм?

Кирилл поднимает свой рюкзак с пола. Я замечаю, как уголки его губ слегка поднялись. Он останавливает на мне неловкий взгляд, потом резко уводит в сторону и отрицательно качает головой.

Не думаю, что он забыл о моем подарке. Полагаю, Кирилл просто надеялся, что именно я это сделаю. А когда случайно обнаружу эту голубую коробочку, то будет поздно…

Уверенными шагами возвращаюсь в гостиную, где на журнальном столике лежат наши подарки друг другу, которые сейчас, в утреннем мраке и в моем мерзком настроении, видятся мне не более, чем просто обменными вещицами. Я люблю дарить подарки. Смысл для меня в том, чтобы увидеть сверкающий блеск в глазах, улыбку, хотя бы толику радости, – все то, чего вчера я так и не заметила. Лишь недоумение и необъяснимый испуг. И сейчас, якобы позабыв об этой голубой коробке, Кирилл дал мне прекрасно понять, что для него это вовсе не подарок, а так, просто глупое баловство одинокой девочки, что захотела «понюхать его любимый аромат не на бумажной полочке, а на нем». Мне все равно, что он сделает с этим флаконом: кому-нибудь отдаст или просто выбросит в помойку, когда будет проходить мимо мусорных баков. Это уже потеряло какой-либо смысл.

Я возвращаюсь в прихожую и пытаюсь закрыть глянцевую упаковку, которая отказывается поддаваться. В конечном итоге, я просто протягиваю кучку цветного картона Кириллу и молча пожимаю плечами: не могу я вернуть этой «обменной вещице» первозданный вид.

«Скажи ему что-нибудь. Скажи, что не хочешь, чтобы он уходил. Скажи, что он – целый мир для тебя!»

Кирилл поспешно набрасывает широкий ремешок рюкзака на плечо, потом делает ко мне шаг и заключает в объятия: такие короткие, комнатной температуры, без поцелуя, без глубокого вдоха запаха на моей шее. Он отворачивается и молча открывает входную дверь. Я иду следом. Не потому, что мне надо закрыть за ним общую дверь, а потому, что как полнейшая дура, хочу смотреть на его затылок как можно дольше. Ведь, когда дверь закроется – я больше не увижу его.

– Спишемся, – говорит он мне тихо-тихо. А может, вовсе и не это он сказал.

Дверь между нами захлопывается. Несколько секунд я стою в этом небольшом коридорчике и бессмысленно таращусь на дверную ручку. Мой взгляд не влияет на её движение, которого я по-настоящему жду. Никто с той стороны не хочет возвращаться, никто не хочет с силой опустить её и ворваться в эти четыре стены.

Попятившись назад, я тихонько закрываю дверь квартиры, проворачиваю замок и бреду к журнальному столику. В моем бокале осталось вино. Тот, из которого пил Кирилл, стоит на обеденном столе, посреди больших коробок с роллами. Мы ко всему этому едва-едва притронулись.

«Я хочу воспитать сына. Почему-то уверен, что это у меня хорошо получится. Тренировать его, продвигать. И хочу сделать всё возможное, чтобы мои родные и близкие ни в чем не нуждались», – вспоминаю я его слова, что он говорил мне глубокой ночью.

Опускаю глаза на пустую бутылку вина и перед глазами мельком проносится фотография его жены, что установлена на телефоне. Я случайно заметила это.