Стоит сказать еще несколько слов о Союзе писателей. В отличие от ЦДЛ, где я провел долгие (и, наверно, лучшие) годы, сам Союз, повторюсь, остался для меня каким-то непонятным монстром. Он находился в двух шагах от ЦДЛ — занимал соседний особняк, в который можно было попасть через подвальный переход, да еще размещался на верхних этажах ЦДЛ; плюс к этому — имел особняк на Комсомольском проспекте и где-то (кажется на набережной) какое-то строение. До сих пор не могу понять саму структуру бывшего Союза — разницу между Союзами писателей СССР, России и Москвы. Получалось, что мы состояли сразу в трех Союзах, что ли? И зачем нам выдавали билет члена литфонда (как будто мало писательского удостоверения?), и пропуск в поликлинику, а во времена «перестройки» еще ввели карточку члена «писательского клуба»?
Собственно, вся эта мешанина меня никогда не интересовала, а сейчас и подавно, просто представляю, сколько секретарей и всяких замов грели руки на своих должностях, тем более, что существовали еще какие-то вспомогательные объединения, вроде Групкомов литераторов и драматургов, и отдельно, для избранных, где-то на Цветном бульваре — Пенклуб (в нем, кстати, наряду с хорошими писателями, также пребывали всякие скандальные писаки, вроде бездарного истерика Ткаченко, пошляка Вик. Ерофеева или разных особ, пишущих про «оргазм» и про всех, с кем спали).
Но вернусь в середину семидесятых годов. Почти все мои друзья литераторы вступили в Союз писателей на год-два раньше меня; некоторые из них уже успели ухватить славу за хвост и вцепились в нее довольно крепко, ну а я, поскольку иллюстрировал их книжки, немного примкнул к этой славе. Ко времени моего вступления мои друзья успели побывать во многих Домах творчества, поездить в командировки, а кое-кто и получить квартиры — эти последние и посоветовали мне подать заявление в жилищную комиссию.
Я жил с матерью, младшим братом и сестрой (инвалидом первой группы) в шестнадцатиметровой комнате. Кроме нас в квартире проживали еще две семьи. Что это была за жилплощадь? Первый этаж, дощатые полы, по которым бегали мыши, газовая колонка; за окнами грохотали товарняки окружной железной дороги, а в подъезде круглогодично не давали прохода комары — как шутили жильцы, «стояли насмерть». Столом нам служил требующий ремонта кабинетный рояль «Шредер» (надеялись когда-нибудь его починить, но так и не починили); мать с сестрой спали на тахте, мы с братом кидали монету — кому укладываться на раскладушке, кому на полу под роялем. Так мы ютились четырнадцать лет. И вот друзья, узнав про все это, надавили на меня, чтобы я немедленно подавал заявление. Года полтора я тянул, считал неудобным сразу же клянчить жилье, тем более что работал в библиотеках, домой приходил только ночевать, а чаще ночевал в мастерских художников или у случайной подружки. Потом все-таки написал заявление и спустя год меня вызвали в жилкомиссию. Мое заявление зачитали после приблизительно таких:
«Я член Союза с (указан стаж лет десять), живу с женой в двухкомнатной квартире крайне стесненно, поскольку пишу исторические романы и имею большую библиотеку, необходимую для работы. К тому же, у нас очень шумный район, что не способствует творчеству. Прошу выделить мне однокомнатную квартиру под рабочий кабинет. Желательно в тихом месте».
«Я член Союза уже двадцать лет. Имею трехкомнатную квартиру, в которой, кроме меня, проживает жена и взрослая дочь, которая вот-вот выйдет замуж. Прошу вместо моей квартиры предоставить мне две двухкомнатных».
Заявление драматурга Мишарина (представительного, чванливого типа с барскими замашками, уверенного в своей исключительности):
«У меня умерла жена и я не могу находиться в своей квартире. Прошу предоставить мне другую и большую».
И вот в это, если можно так выразиться, — зажравшееся окружение — попала моя записка: «Прошу предоставить любую комнату, в любой квартире, в любом районе». Когда его зачитали, члены комиссии засмеялись:
— Сейчас дадим ему комнату, а через пару лет он женится, потребует квартиру… Надо сразу давать квартиру.
Мне выписали смотровую на однокомнатную квартиру в новом доме на Олимпийском проспекте. У меня перехватило дыхание, дрожащим от счастья голосом я сказал, что согласен на квартиру без всякой смотровой. Так в сорок два года я наконец заимел собственное жилье.
