Алина знала, что стоит ей войти в аудиторию, как все взгляды, точно по чьей-то отмашке, прикипят к ней, почти приварятся, препарируя презрением, непониманием или осуждением, поэтому замерла перед дверью, как вкопанная. Осуждения, к слову, в её ранее серых буднях стало с излишком. Допрос авроратом, разбор полётов у Багры, чья степень бешенства поразила Алину своим существованием (все считали, что, кроме презрения, ненависти и гнева, в женщине больше нет ничего), холодная отчужденность профессора Боткина, у которого они с Зоей на пару слыли любимицами. И на пару стали слыть заклятыми нарушительницами, переходящими все грани вседозволенности.
Их выходка в Запретном лесу стала фееричной и громкогласной: их чудом взашей не выгнали из Хогвартса, зато запретили подходить к друг другу больше, чем на пять метров, за исключением учебных аудиторий; наложили что-то вроде домашнего ареста, но в масштабах школы, и изъяли с её лёгкой магической подачи все работы Ильи Морозова из библиотеки. Его литература в принципе считалась литературой дурного, разлагающего толка для ещё неокрепших умов студентов, но её не спешили убирать с полок или накладывать запрет на чтение. Алина и подумать не могла, когда решилась использовать на Зое безобидное, но чужеродное заклинание, что последствий, наваливших снежной лавиной, будет не разгребсти — это заклинание едва не причислили к непростительным, и это выбило её из колеи прямо под мысленно мчащийся на всех парах Хогвартс-Экспресс.
Зоя же обошлась лёгкой взбучкой, выступив скорее в роли жертвы, чем зачинщицы, и лишилась доступа в библиотеку на долгие две недели, а также запланированных рождественских каникул во Франции. Но также по школе ходили слухи, что её мать, чистокровная Сабина Назяленская, пылала огнём сильнее, чем венгерский хвосторог, показывая нерадивой дочери как разочарована её поведением. И на Зое с тех пор не было лица: она также находилась в центре внимания, но не шипела больше обычного, не стала агрессивнее, а затихла, точно Чёрное озеро перед бурей, поэтому Алина, в отличие от остальных, не спешила обманываться чужим спокойствием и оставалась начеку, уверенная, что однажды Зоя появится на пороге гриффиндорской гостиной и потребует реванша.
Их неприязнь не брала истоки в стереотипной борьбе двух заклятых факультетов, она исходила из личных предубеждений и конкурентного соперничества по части учёбы, но с годами укреплялась в сознании и закалялась обоюдными выпадами. Однако после недавнего инцидента приходилось сохранять нейтралитет и навязанную капитуляцию.
Заклинание, к её ошеломляющему ужасу, оставило свой след — мало того, что вырубило на долгие и болезненные три дня, так ещё выбелило волосы. Они и раньше не отличались особым блеском, но сейчас стали хуже: хрупкими, ломкими, неестественными. Женя неустанно твердила, что ей несложно заплетать их, и Алина была ей благодарна, потому что сама страшилась прикоснуться к ним, осознать, что натворила. Осознать, как далеко зашла в этот раз. Ранее поощряемая профессорами любознательность теперь вызывала у них затаённое, но читающееся в глазах беспокойство. В момент практического использования заклинания Морозова Старкова считала, что если такова цена за возможность утереть наглой Назяленской нос, то она без колебаний заплатит её, но больше не была так уверена. Зоя не чуралась высказываться о её низком происхождении, приюте и прочем, но подобное было немыслимо даже для неё. Алина, конечно же, вновь отличилась.
Толкнув дверь, она наткнулась на взгляд обсидиановых глаз — взгляд, который видела чаще обычного. Женя сказала ей, что профессор Кириган заступился за неё перед остальным преподавательским составом и представителями из Министерства, что Старкову удивило ни на шутку. Он был требовательным, чаще — сверхнормы, строгим и принципиальным, ей не особо симпатизирующим в плане покровительства, впрочем — как и всем остальным. Кириган не выделял любимчиков, ото всех требовал одинаково много, глубоко и детально, а тут подсобил и накинул ей своим участием поверх последнего забитого гвоздя в крышку пресловутого гроба пару комьев земли. Исходящие по нему слюной шестикурсницы походили на ночной кошмар, превратив рутину Алины в полосу препятствий.
Выбеленные магией волосы не добавляли ей ни очков в глазах других, ни шарма, ни обожания, лишь дополнительное внимание, колкое, неприятное и липкое. Все глаза устремились к ней, как она и пророчила, послышались шепотки, с перекрученными домыслами и искаженными фактами.
— Что ты тут забыла, полукровка? — выкрикнул кто-то из церберов Зои. Сама девушка сохраняла беспечность и крайнюю увлеченность уроком.
Усилием воли она смолчала, хотя на языке крутилась парочка нелицеприятных фраз. Сафина советовала задирать подбородок повыше, чтобы все знали, что её не сокрушить язвительными, но больно бьющими по нутру словами, держать плечи поровнее и награждать взглядом похолоднее.
