Когда Арен вышел из камина в комнате Виктории, на него полились совершенно другие эмоции. Он на секунду прикрыл глаза — было тошно, оставаться здесь не хотелось, хотелось уйти к себе. Особенно теперь, после разговора с Софией. Хотелось хоть ненадолго сохранить то хорошее настроение, что она ему подарила.
Но оно уходило от него так же быстро, как утекает сквозь пальцы вода.
— И зачем ты пришёл? — спросила Виктория язвительно, глядя на него исподлобья. Он усмехнулся — а ведь жена ждала его. Это было понятно и по её распущенным волосам — когда Виктория ложилась спать, она обычно заплетала их в косу, а ему нравилось, когда они распущены. И по халату, небрежно накинутом на абсолютно голое тело. И даже по эмоциям — злость вперемешку с возбуждением.
Виктория всегда была страстной, и всегда хотела его. И чем сильнее злилась, тем больше хотела. Арен слишком хорошо знал свою супругу, чтобы не понимать этого.
— Я говорил тебе утром, Вик. Говорил, что моя жена — ты.
Она нахмурилась — не понимала, как эти слова связаны с её вопросом о причине прихода.
— И я пришёл к своей жене. — Арен начал раздеваться, изо всех сил стараясь говорить спокойным голосом и аккуратно складывать вещи, а не кидаться ими, как ему на самом деле хотелось. — Пришёл к тебе.
— Что, твоя рыжая девка тебя уже не устраивает? — Виктория откинулась назад, и халат распахнулся, обнажая грудь. — Надоела?
Арен не ответил — в ответах на эти вопросы не было никакого смысла. Он просто скинул с себя последнее бельё и пошёл к жене.
Через минуту раздражение и злость ушли из Виктории, сменившись тёмным удовольствием от происходящего. Глупых вопросов она больше не задавала — только стонала и кричала, и он прислушивался к её чувствам так долго, как мог, стараясь продлить её наслаждение.
И хотя Арену очень хотелось поскорее уйти, он всё же остался. Обнял жену, поцеловал в щёку, радуясь, что она не эмпат, и закрыл глаза.
«Подари мне лучше какой-нибудь из своих рисунков».
Ложась спать, София вспоминала голос императора, произносящий эти слова. Даже если он сказал это просто так — ей всё равно приятно. Безумно приятно. И если уж дарить, то что-нибудь особенное.
София улыбнулась, поворачиваясь на другой бок и закрывая глаза. Она знала, что подарить императору, и от этого ей было очень легко засыпать.
Она вскочила рано утром, задолго до звонка будильника, даже до рассвета. Боялась, что вечером не успеет нарисовать, да и император может зайти, а вот утром есть время. Да и не станет его величество заглядывать к ней в комнату с утра пораньше.
Подготовила бумагу, акварельные краски и воду. Ещё когда София была маленькой, мама научила её ставить два стакана с водой — в одном мыть кисточку, в другом споласкивать, чтобы от краски не осталось и следа.
Синтия Тали тоже хорошо рисовала, но ей нравилось это занятие далеко не так сильно, как Софии. А отец рисовать и вовсе не любил. Впрочем, он вообще ничего не любил, кроме безделья. Как хорошо, что Элиза с Рози не унаследовали от него этой черты!
Тонким карандашом София наметила контуры лиц Агаты и Александра, а затем, взяв кисточку, стала раскрашивать рисунок. Он оживал под её руками, как и всегда бывало, и работа шла легко и приятно, и София чувствовала себя совершенно счастливой. Окружающий мир растворился, и ей казалось, что она парит в небе, сидя не на стуле, а на облаке, и нет ничего, кроме листа бумаги, кисточки, воды, красок и её воображения.
Спас будильник. София, взглянув на часы, а затем на рисунок, поняла — если она пойдёт завтракать, то не успеет закончить. А закончить хотелось. Завтрак же… ну, можно съесть мамину конфету, а потом терпеть до обеда. Не так уж и это и сложно. И рисовать ей хочется намного больше, чем есть!
Решив так, София вернулась к рисунку, и закончила его через полчаса. Быстро умылась ещё раз, переоделась, обнаружив на платье несколько пятен краски, высушила бумагу заклинанием, аккуратно свернула её свитком, перевязав лентой, захватила из шкафа две коробки конфет и побежала к наследникам.
София была уверена — император у детей, как и всегда, и не ошиблась. Когда она вошла в детскую, его величество о чём-то разговаривал с Агатой и Александром, сидя на корточках, и, оглянувшись на Софию, приветственно улыбнулся.
— Доброе утро.
— Доброе утро, ваше величество, Агата и Александр, — сказала девушка, подходя ближе и чувствуя, как губы растягиваются в радостной и предвкушающей улыбке. Император поднялся, а дети кинулись к ней, тоже желая доброго утра и спрашивая:
— А что это у вас в руках, Софи? Что?
Она засмеялась — даже если дети королевской крови, они в первую очередь всё-таки дети. Милые, любопытные, любящие игры и подарки. Особенно подарки!
— Это вашему папе, — ответила она, протягивая императору свёрнутый в свиток рисунок. — А это вам. — И София отдала Агате и Александру коробки с конфетами.
Наследники не знали, куда смотреть — то ли заглядывать в коробки, то ли, подпрыгивая, пытаться увидеть, что там, в том свитке, который разворачивал их отец.
